Жениться и обезвредить

А ещё я на ходу любовался удивительными осенними звёздами, яркими и прозрачными, как мои хрустальные воспоминания о далёкой утраченной Москве уже незнакомого двадцать первого века, откуда я ушёл не по своей воле, но куда я по своей воле никогда не вернусь.

Потому что моё место и мой мир отныне здесь, в Лукошкине, и ни одно Лихо, чего бы оно из себя ни строило, не будет командовать в моём городе. В нашем городе! Здесь не всё порою гладко… И царь бывает самодуром, и бояре — идиоты, и граждане несознательные, и преступники, но… Но! Это наш царь, наши бояре, наши граждане и даже местный уголовный элемент всё равно — наш! А Лихо я найду, обещаю…

— Пришли, — мрачно прокомментировал Митяй, когда дорогу нам преградила толпа явно не очень трезвых девиц.

Лялина улица — небольшая, в шесть-семь домов, на окраине столицы. Сюда ходят позабавиться, расслабиться и отдохнуть представители мелкого купечества и всякая разбитная молодёжь.

Два кабака, дом свиданий, знаменитый вертеп хозяйки Марфы Дормидонтовны, то есть местечко небезопасное во всех смыслах.

— Чегой надоть? — с грубой крестьянской прямотой вопросила самая рослая, на голову выше моего напарника, грудастая девка.

Я с тоской оглянулся назад, вот когда Еремеев с ребятами пришёлся бы кстати…

— Чегой надоть, говорю, а?! — Её подруги упёрли руки в бока и пошли на нас, угрожающе качая бёдрами.

— Девчонки, — тонким голоском, как волк из сказки про козлят, начал я, — вы нас не так поняли… Мы не конкурентки! Мы тут просто…

— Бей стерв ненашенских!

Как меня не затоптали сразу — ума не приложу. Драться с женщинами вообще проблема. В первую очередь из-за психологического барьера (всё-таки слабый пол!), а во вторую — из чувства самосохранения (они же меры не знают!). Зато моя ненаглядная без малейших комплексов: съездила одной по физиономии, другую пнула под коленку, третью раскрутила за косу и собственноручно извлекла меня с поля брани.

Оставшиеся пять или шесть девиц отчаянно гвоздили Митьку, матеря его самыми нехорошими словами. На какой-то миг он вырвался, демонстративно сорвал оплёванный платок и заорал:"

"— Совсем сдурели, овцы психованные! Нешто не видно, что я мужик?!

На минуту повисла нехорошая тишина.