Жениться и обезвредить

— Забирай, жалко, что ли… — надулся надёжа-государь и едва ли не со слезами попросил: — Ты это… выспроси там у Яги своей, может, она чего от горла посоветует? Удавлюсь ведь завтра со стыда перед всем войском…

— Коньяк и сырые яйца, народный метод, любая Монтсеррат Кабалье знает, — на ходу ответил я. — Бабулю, разумеется, спрошу. А вы бы… завязывали с этой Японией уже. Шамаханы на носу, нам русский царь нужен, а не… «маде ин джапан», прости её господи!

Горох не ответил. И без того всё понятно, яснее некуда.

Пусть подумает над своим поведением, посидит наедине с самим собой, сделает соответствующие выводы. Охранные стрельцы одобрительно смотрели мне вслед, Кашкин остался у дверей ждать царского слова. Ага, с теперешним настроением Гороха он скорее дождётся жеста…

Дорогу в «подвалы каменные, тёмные» я знал, самого туда недавно сажали. Двое стрельцов у входа в темницу первыми вежливо поздоровались и безропотно пропустили меня внутрь. Впрочем, задерживаться я не планировал:

— Митя, собирайся и домой, дел полно!

— Нет меня…

Я тихо выругался сквозь зубы и вынужденно полез в подвал.

Знакомое место, та же самая темница, где держали и меня. Наш Митенька, несвязанный, без кандалов, без следов побоев на лице, свеженький как огурчик, сидит себе развалясь на соломе, в правой руке большой надкусанный пряник в форме самовара, а у левого колена полная крынка молока. Нехило устроился, не находите? Это уж кому как везёт…

— Младший сотрудник Лобов, а ну встать перед старшим по званию!

— Был младший сотрудник, а ныне зэка Лобов, — мрачно подкорректировал он, но поднялся.

Правда, не в полный рост — из-за низких потолков ему пришлось стоять на полусогнутых, с опущенной головой. Но хоть так мы были на равных.

— А теперь докладывай, что ты учудил у государя и как здесь оказался? Только без театральщины! Не перед кем, а я тебя давно как облупленного знаю.

— Без песен жалостливых, стало быть? Уж без них и не знаю как…

— И я не знаю, но ты постарайся.

— Обидели меня, Никита Иванович, — хмуро засопел он, и чувствовалось, что это серьёзно.

 — Без дела обидели, без вины, за помощь мою честную да сердце отзывчатое. Прям в душу так и плюнули! И жжёт меня это, и томит, и подсознание ранимое болью полнится…

— Ну не надо… так уж… — Я невольно шагнул к нему, с трудом приобнял за плечи и по-братски утешительно похлопал по загривку. — Что там случилось-то?

— Обидели меня тут, — искренне захлюпал носом этот большой ребёнок.