Спасения нет

«Принесите мне свои жизни вместе со всеми охреневшими последователями и тыды и тыды и тыпы».

— Оно пришло из будущего. Послано нам, потому что Бог знает, что наше странствие будет успешным, приведет нас к Нему. Ни ты, ни я не уйдем от божественного предназначения. Кольцо замкнуто и вечно.

— Хорошо поговорили. А теперь сдохни.

Лондон

3 июля 2204 года

Два дня паника живущих под земными щитами выливалась в марши протеста, бунты и насилие. Все это было направлено на коконы — их большей частью сжигали, иногда рубили на куски, а иногда попросту сбрасывали с высоких зданий под ликующие вопли собравшихся на улице зрителей.

Был установлен комендантский час, позже для самых агрессивных городов ввели закон военного времени, вовсе запрещающий выход на улицу."

"Гвендолин следила за новостями кое–как, большей частью выходя на публичные каналы и более правдивые сообщения своего глобального политического комитета, а иногда разглядывая столбы дыма в неподвижном воздухе Лондона. Отрываясь от этих занятий, она помогала Горацио ухаживать за Криной.

Безрезультатно, разумеется: они никак не могли прекратить процесс окукливания. К-клетки полностью завладели телом, перестроив его по устрашающе нечеловеческому плану. Но они хоть утешали ее как могли, когда она в эти мучительные двое суток изредка выплывала в сознание: успокаивали, заверяли, что свяжутся с ее родными, обещали, что после завершения процесса никто не потревожит ее кокона.

Эти разговоры давались Гвендолин достаточно тяжело: ей пришлось обратиться к глубочайшим резервам терпения и твердости — тем, что приберегались для самых дорогих из умирающих родственников.

А эту женщину она знала не больше недели. Еще тяжелее было оттого, что Крина не испытывала боли. Луи, с которым Гвендолин изредка связывалась, подтвердил: первым делом кокон создает железу, выделяющую антидепрессант, так что жертва претерпевает изменение в неестественном спокойствии.

Под конец Гвендолин не выдержала и в последние часы оставила Горацио утешать Крину, как сумеет. А сама засела в полутемной гостиной, пила кофе с коньяком (не пожалев коньяка) и презирала себя за слабость.

Не решалась выходить на новости, гоняла старые музыкальные записи и старалась ни о чем не думать — тем более о предстоящем выборе.

Лондон наконец успокоился. Из ее высоких окон виднелись лишь несколько пожаров. Власти понемногу восстанавливали контроль над улицами. Обсуждалось создание для коконов безопасных зон, где родственники смогут оставлять их под охраной.