Наш маленький Париж. Ненаписанные воспоминания

Ему, любившему, чтобы хорошо были откормлены волы, вовремя исправлен воз, ему, млевшему оттого, как легко пашет плуг, какая острая коса, как спеют большие тыквы, дыни, кавуны, было тошно застать с возрастом разорение там, где отцы и деды Бурсаков дорожили добром.

— Деда моего помните, Петра?

— Немножко. На Лебяжью пустынь шесть тысяч рублей давал.

— А где та скрыня с мешком?

— Найди мне мешок и принеси.

— Та це можно. Его не любили в роду.

— Земли пораздавал. Та Анисью крепостную схотел за себя взять.

— Так, шо полюбил и взять хотел. Батько мой вам бы сказал, но его нема. А Анисья по монастырям ходит. Атаман самовар забрал.

— Великого князя Михаила Николаевича подарок. Наместника, шо в Тифлисе сидел. Ее взяли к его детям кормилицей, там года три-четыре она побыла, а когда отправляли на Кубань, князь ей серебряный самовар дал.

— Шо, шо: атаман за долги забрал и продал с аукциона!

— Та после деда вашего. То в девяностом году было, деда уже похоронили. Она долго в Керчи жила.

— А дети у нее были?

Скиба взглянул на Дему так, словно обдумывал, не станет ли его паныч бить.

— А на шо вы меня пытаете? Барыня, тетя, вам не рассказывала?

— Ну, я найду вам мешок. Только как бы на хутор не пришлось ехать. То ж его туда, наверно, спрятали. Как мыши не погрызли, то найду. Я не дуже письменный, а там, помню, листочки перевязаны.

Какая-то тайна уколола вдруг Дему.

На третий день Скиба привез мешок с бумагами деда.

О господи, как ветхо пахнет александрийская бумага! Большими буквами, и впрямь величиной с воробья, дед Петр криво измарал три десятка страниц, еще несколько листов занимали письма и телеграммы из Петербурга; еще немного — свидетельства о наградах всех Бурсаков, рисунки родового герба (на темном фоне звезда и скачет на белом коне всадник с булавой — знак атаманства предков), карты земельных наделов, стоимость плановых мест.

— Читай, читай,— говорила тетушка,— может, напишешь историю рода. Он лежал на диване лицом к большому зеркалу, а тетушка раскладывала пасьянс у окна.

Добрый час тишина сторожила их занятия, наконец Дема нарушил ее:

— Дед мой был очень религиозен: всюду у него: «Помилуй меня, боже, слава, боже, тебе». Стихи о боге.

— Его бог только и любил,— сказала тетушка, не отвлекаясь от карт.

— В Санкт-Петербурге, пишет, во время экзамена в артиллерийское училище, не надеясь на познания, молился в домике Петра Великого и почувствовал способность отвечать на все вопросы.