Трогать нельзя

Зрачки расширенные, обдолбанные, громкий стон сквозь сомкнутые зубы, ноги еще шире, одна — на пояснице моей, прижимается, вторая — внизу, упирается в пол выгнутой стопой танцовщицы.

Я не могу терпеть, сразу выхожу, и опять резко — на всю длину. Ее взгляд — на моем лице. Зрачки во всю радужку, губы приоткрыты.

— Хочешь сказать что-то еще? — хриплю, выходя, а потом опять загоняя себя в нее.

Закатывает глаза, задирает точеный подбородок, ерзает связанными руками. Беззвучно. Ловлю ее губы, целую грязно и влажно.

— Думаю, нет? Да? Сестрёнка?

Меня заводит то, как я ее называю. Есть в этом что-то настолько порочное, настолько грязное, чего от себя никогда не ожидаешь в обычной жизни. И в обычном сексе.

Но обычность — не про нас. Явно не про нас.

Она отвечает так же развратно, унося меня просто в одну секунду. И дальше только жестокость, только хардкор. Отрываюсь от ее губ, упираюсь поудобнее в диван, ладонь кладу на беззащитное горло, сжимаю слегка и включаю такой темп, что она трясется от оргазма уже через минуту. А затем сразу — второй! Сжимает меня настолько сильно и круто, что еле-еле за ней не отправляюсь. Но держусь. Мне слишком кайфово сейчас в ней, слишком нравится то, что происходит. Не хочу быстро. Долго хочу. Жестко, жестоко, грязно, грубо. По-животному. Тупо включить зверя и брать ее, как самку, наказывать за язык острый, за мысли дерзкие, за саму, залетевшую в ее глупую голову, мысль о том, что она что-то там планирует без меня. Что она вообще может без меня! Что она хочет без меня!

Потому что нет! Не планирует! Не может! Не хочет! Не будет!

Не будет такого никогда."

"И я каждым жестоким рывком в послушное мне, подчиняющееся мне, содрогающееся от мульти оргазма тело, утверждаю это. Мне надо ей дать понять не только силой, но и вообще всем своим существом, что я — самое главное, самое основное, самое лучшее для нее! Чтоб она в этом утвердилась и не рыпалась!

У меня не получается сделать это словами.

Я утверждаю другим.

И неплохо с этим справляюсь.

Татку трясет, глаза подёрнуты кайфом, рот раскрыт, она распахнута для меня максимально, она — вся моя. Навсегда моя.

Навсегда.

Никаких других. Ничего другого.

Она не знала, на что шла, когда начала играть со мной в это все.

Не предполагала.

А теперь поздно уже.

Теперь — только мои правила.

Теперь — только моя игра.

И никак иначе.

Я кончаю в нее, специально.

Потому что хочу.

Потому что — моя.

Когда тебя имеет работа.