Трогать нельзя

Я резко разворачиваюсь, пытаясь на ходу что-то сделать с лицом, чтоб не выглядеть совсем уж людоедом. Но, судя по напряженному лицу моей девочки, не особо выходит.

Она кутается в длинное банное полотенце, мокрые волосы взъерошены, лицо чистое и нежное.

Ангел.

Вот только взгляд напряженный и испуганный.

Смотрит на свой телефон в моей лапе.

— Ты разговаривал по моему телефону?

Голос пока что спокойный. И тоже немного напряженный.

— Да. Он зазвонил. Я взял.

Ну а смысл отпираться? Она будет каким-то Гарикам давать свой номер, а я должен как это все воспринимать?

— Зачем?

— Затем, что нечего всяким мудакам свой номер давать!

— Кому и что давать, решу я сама, понятно! — Татка неожиданно скалится, становясь до ужаса похожей на… Меня! Все же годы совместного житья даром не проходят!

Голос повышает, пальчиками перебирает полотенце у груди.

Я невольно отвлекаюсь на это.

Смотрю, как капли прозрачные скользят по нежной коже шеи. Смаргиваю фантазию, где я отслеживаю путь каждой капли. Языком.

— Тата… Это не тот человек, с которым тебе надо общаться…

Я сознательно стараюсь погасить конфликт, несмотря на ее взбрык, за который надо по заднице бы дать… Понимаю, что, наверно, немного перегнул, когда полез в ее телефон.

Но так. Немного. Чуть-чуть…

Татке хочется свободы. Хочется ощущать себя независимой.

А я не готов ей пока сказать, что у нее больше никакой свободы не будет. И независимости — тоже.

Потому что она — моя.

И если раньше я только следилку на телефон ставил и людей просил по ней отзваниваться, то после того, как она стала полностью моей…

Ну, бля. О какой свободе может идти речь?

Моя девочка должна быть рядом.

Конечно, она доучится.

И, возможно, будет работать.

Там, где я разрешу.

И вообще, скорее всего, она скоро будет очень сильно занята другими вещами. Более важными и нужными.

Просто она пока про это не знает. А я знаю. И потом ей обязательно скажу. А сейчас…

— Тат…

Я шагаю к ней, пытаюсь обнять, но она, упрямо сжав губки, ускользает.

Задирает подбородок и, перебирая голенькими розовыми пяточками, бежит в спальню.

Я выдыхаю, опять изучаю свою рожу в отражении, нахожу ее уже более-менее удовлетворительной и не пугающей, и топаю за ней.

Успокаивать и утешать.

Ну а куда деваться, Серег?

Сам виноват, втрескался в малолетку практически.

Терпи теперь.

Непростое утро.

— Сергей Юрьевич, — голос Ирины-бухгалтера звучит спокойно, ровно. Как всегда, когда грядет большая и толстая жопа, способная прикрыть все, что можно.