Рандеву на границе дождя

 – появилась, раз-раз, вроде мы с ней двух слов не сказали, и вот она уже нам все намыла так, что смотреть больно, помогла девчонкам больных перестелить, потом умчалась в кардиореанимацию, где мать Руслана, там порядок навела, и опять сюда, на вечернюю уборку. А мы и рады, санитарок-то нет у нас. Сейчас выгоню ее домой, а то в первый день выложится, а на завтра ничего не останется.

Макс ждал Христину в холле и думал, что он, интеллигентный идиот, боялся помешать, а Христина тем временем не побоялась помочь.

Она появилась, уже без халата и шапочки, и улыбнулась ему робко и несмело, будто не зная, можно ли улыбаться сейчас.

Сказала, что хочет проведать Анну Спиридоновну перед уходом, но Макс покачал головой:

– Не надо, Христина. Я был полчаса назад. Не будем дергать доктора лишний раз.

– Та правда что… Умаялись они и без нас.

– А как вы оказались в реанимации?

– Но как же ваша работа?

– И вам сразу дали отпуск?

– Как, простите? – переспросил Макс, подавая девушке куртку и машинально отмечая, что она слишком легкая для такого холодного и ветреного вечера.

– А! Не злоупотребляла. Я вообще чисто говорю по-русски, просто иногда забываюсь. Вы, наверное, меня совсем плохо понимаете?

– Нет, что вы! Мне очень нравится, как вы говорите. Знаете, никогда не понимал снобских плакатиков: «Давайте говорить как петербуржцы!» Какая-то была болезненная идея их развесить в поездах метро, вы не находите?

– Нахожу. Но я правда хорошо говорю по-русски! На работе и с Анной Спиридоновной я всегда общаюсь нормально. Это с вами только…

Они вышли на крыльцо клиники, и старинная дубовая дверь захлопнулась за ними. Макс встал так, чтобы защитить Христину от порыва ветра, холодного и уже по-зимнему сухого.

Выйдя из реанимации, он вызвал такси, теперь оставалось дождаться машины. Как ему сейчас не хватало своего автомобиля, который тосковал в гараже без хозяина!

– А что со мной? – Он вдруг удивился, что спокоен и даже находит силы флиртовать с Христиной и думать о всяких прозаических вещах, когда брат и тетка в тяжелом состоянии. Макс знал, все придет потом, и он проживет не по одному и не по два раза каждую минуту этих долгих суток, будет страх и ужас, боль и стыд от собственной беспомощности, но сейчас его словно заморозило.

– А с вами… Прямо не знаю, как объяснить! Не хотела, наверное, вас обманывать, как Элиза Дулиттл у мамаши профессора Хиггинса.