Охотясь на Аделин

Его команда уже позаботилась о телах и даже привела дом в прежнее состояние. Думаю, отец был ошарашен, когда переступил порог и обнаружил, что все выглядит так, будто ничего и не происходило.

Он позволил нам с Зейдом устроить маму в их постели, а потом незамедлительно выгнал. Это было пять дней тому назад, и с тех пор он не разрешает мне ни увидеться, ни поговорить с ней.

Единственная моя надежда – что он впустит Дайю, полагая, что она никак не связана с моей преступной жизнью и все в этом роде. Но теперь я вообще не уверена, что он на что-либо согласится.

– Почему? Она сама так сказала или это твое решение?

– Я сам знаю, что лучше для моей чертовой жены! – огрызается он, и его гнев возрастает.

Но я не сжимаюсь, как это случилось бы в прошлом. Я сказала маме, что старой версии меня больше нет, и это чистая правда.

– Значит, ты хочешь сказать, что я плохо на нее влияю, – заключаю я дрожащим от гнева голосом.

Мой кулак сжимается, и мной почти овладевает желание направить его в стену.

– Ты и твой парень, – поправляет папа. – Я согласился не обращаться в полицию по поводу всей этой ситуации. Но это не значит, что я позволю вам обоим присутствовать в ее жизни, если ничего не изменится. Если ты хочешь убраться восвояси и стать преступницей, отлично, но не впутывай в это нас.

Через секунду звонок прерывается, и я взрываюсь. Издав разочарованный вопль, я швыряю телефон через всю комнату – как раз в тот момент, когда в дверь входит Зейд.

Он замирает, следя за траекторией телефона, который врезается в каменную стену и разбивается вдребезги.

– Хочешь, я поеду и выкраду ее? – предлагает он.

Я поворачиваю к нему голову, и моя ярость становится еще сильнее.

– Он не позволяет мне видеться с ней, потому что мы преступники. И твой выход – это… совершить еще одно преступление?

– Ну, когда ты так говоришь…

Зарычав, я уворачиваюсь от его рук и устремляюсь к балкону, нуждаясь в том, чтобы оказаться подальше от него.

Я выхожу, теплый ветер развевает мои волосы, разметав пряди по лицу. И это лишь олицетворяет то, что я ощущаю, словно я – Медуза с венцом из разъяренных змей.

Это несправедливо, но мне все труднее и труднее смотреть на Зейда и не винить его в происходящем. Я начинаю вспоминать ту озлобленную, полную ненависти версию себя, которая была убеждена, что моя жизнь не превратилась бы в такое поганое дерьмо, если бы в ней не появился он.

И подобно Медузе, за то, что меня так несправедливо наказали, в отместку я хочу наказать всех остальных.