Игра на одевание

Созданные им колье, портсигары, серьги, кольца, запонки, броши, лампы, часы, таблетницы, заколки, фоторамки, булавки, театральные бинокли, даже пряжки туфель, пудреницы и карманные зеркала для партийных бонз и их жен в стиле осуждаемого за службу царям, но обожаемого в СССР Фаберже до сих пор то и дело всплывали в громких ограблениях, которые приходилось расследовать Гурову и Крячко.

Девочка из неблагополучной еврейской семьи, выросшая в местечке под нищим послереволюционным Витебском, Римма, которую предприимчивый Герман Германович выбрал в жены, стала для его бизнеса правильным Уолтером Кином. Тем, который бы не присваивал себе картины Маргарет, а продвигал их. Она превратила их квартиру на Патриарших в светский салон, где встречались крупные чиновники, бандиты и ищущие покровительства оперные старлетки и балерины. Здесь принимали напыщенную Галину Вишневскую и подозрительную Зою Федорову, сводили пары, рушили карьеры, договаривались о заказных убийствах, обсуждали дизайн новогодних подарков любовницам из украденных в Доме на набережной бриллиантов. Именно Римме пришло в голову дарить знаменитому циркачу Евгению Милаеву, только женившемуся на взбалмошной и развращенной Галине Брежневой, по гарнитуру в неделю, чтобы «подсадить» ее на невыносимую роскошь, которую делал Волконский.

– Галинька, – как называли ее супруги, – получит аметистовую парюру за завтраком, парюру с хризолитами – к обеду, рубиновую парюру – на ужин, а за бриллиантовой от ночного жора сама придет, – шутила Римма.

И была права. Многие годы Галина Брежнева преданно покупала у Волконского умопомрачительные украшения, равную по силе страсть к которым у «советской принцессы» вызывал только алкоголь.

И сейчас, сидя в небольшой квартирке Стародубцевой в элитном доме в двух шагах от «Дома книги», Гуров смотрел на фото четы Волконских, ласково обнимающих свою благодетельницу – дочь генсека, чья рука небрежно касается крупной броши, которая, кажется, сверкает и переливается даже на черно-белой фотографии.

– Кто это? – наивно спросил Юдин, и Стародубцева с Гуровым смиренно переглянулись. Мальчик не виноват, что их молодость стала прошлым вместе с легендарными фигурами того времени.

– Не забивай себе голову, малыш! – отмахнулась хозяйка и села за кухонный стол, подозвав жестом желтого волнистого попугайчика, послушно опустившегося ей на плечо.