Притворись, что мы вместе

Слышу из кухни: она с кем-то говорит. Потом разнервничалась страшно, давление опять поднялось. Я давай звонить врачу и ее подруге, Валентине. Вы ее знаете. Та приехала, все увидела своими глазами, плакала… Потом долго у меня тут сидела. Много чего рассказала, все подробно: и что Полина старшую внучку сама вырастила, пока они были тут, и про вторую беременность, уже на пару с любовницей, про то, как она потом рвалась уехать к девочкам, хоть на время, но слегла. Я сама, знаете, полночи проплакала. Ведь что за сволочи такие: неужели все мало, неужели все эти квартиры да машины с собой в гроб завернут? Не понимаю… Ой, простите, я вас заговорила совсем.

– Все нормально. Кофе вкусный.

– Да вот, приходится еще параллельно другие навыки получать. Тоже пригождается.

Послышался шум из комнаты Полины, и мы обе ринулись туда. На тумбочке около кровати горел ночник, хорошо освещая происходящее.

Лицо совсем осунулось, щеки предательски горели диабетом, запах ацетона уже пропитал всю комнату насквозь.

Начиналась еще и почечная недостаточность. На наше появление реакции не было никакой: она лежала с полузакрытыми глазами, что-то бормотала, прикрыв здоровой рукой рот. Светлана стала довольно грубо теребить ее за плечо. Вербицкая приоткрыла глаза и отняла руку от лица. Взгляд ее блуждал по нашим лицам, ни на ком из нас не остановился. Там, где была она, нас не было. Света позвала ее:

– Полина Алексеевна, Лена пришла. Вы же сами просили, Полина Алексеевна.

Пьяный, затуманенный взгляд бродил по темноте. Тело теперь стало совершенно беспомощным: могла двигаться только правая рука, но и она была слабой.

Мне подумалось, что угасание есть не что иное, как просто глупая неправильная последовательность, кем-то бездарно и второпях состряпанная модель существования материи. Кто-то был не в голосе, и никому из нас теперь не избежать пронизывающего каждую клеточку тела страха. Вот дед: в орденах и парадном морском кителе, с наградным серебряным кортиком, а потом вдруг немощное высохшее тело, даже не меняющее рельефа одеяла на кровати.

Сначала «Шанель», аккуратные туфли-рюмочки, благородный лоб и благородная питерская речь, а теперь ничего. Ничего не осталось.

Мне захотелось сесть рядом, скинуть алкогольный туман и запомнить все, до последней детали. Я взяла ее за руку. Шепот нарастал, и даже можно было различить отдельные слова, но вдруг она вовсе умолкла и впала в тревожное забытье.