Притворись, что мы вместе

Слава, я тебя только об одном теперь прошу: не мучай меня. Мне надо как-то пережить, и пережить так, чтобы ни я, ни Катька не пострадали. Я вообще не хочу ругаться. Не хочу тебя ни в чем обвинять. Не твоя вина, что мои чувства оказались сильнее.

– Вот это оставь мне решать, такое право все же у меня есть. Остальное, я вижу уже, ты решила без меня. Знаешь: правда было бы легче, если бы ты с кулаками набросилась или орать начала. Был бы хоть один маленький шанс. А так ни одного не оставила, Лен. Вообще не оставила. Я же не слепой.

– Я знаю, что это не в манере большинства женской половины, и многие бы просто сделали вид, что ничего не замечают, забеременели бы тайком, наконец. Так, наверное, правильно. Но не могу… душа разрывается. От одной только мысли. Не ревность, нет. Это что-то другое. Намного больнее.

– Я понял. Можешь не продолжать, Лен, я все понял. И так хреново. Из нас двоих пальцем можно ткнуть только в мою персону… Ты сейчас все же где собираешься оставаться? Я имею в виду хотя бы сегодня?

– Я поеду к ребенку.

– Уже поздно. Я могу остаться переночевать на кухне или в детской. Дергать тебя не буду.

– Нет, это просто мазохизм, а не предложение. Пробок нет, я уже через полчаса буду на месте.

Я поднялась с кровати, решив собрать хотя бы сменное белье и взять косметичку в дорогу, но Славка тут же схватил меня за руку. Накрыло волной его запаха, губы на моей шее, сбивающееся дыхание, руки, которые никогда не знали отказа, до чего бы они ни дотрагивались. И тут оказалось, что у меня больше нет никаких сил.

Нет возможности даже дышать. Я лежала, не шевелясь, слезы текли сами собой, глаза закрылись. Мне представилось, что именно так чувствует себя человек, когда его кладут в гроб. Точнее, ничего не чувствует. Славка застыл.

– Лена, я умоляю тебя. Как я-то буду дальше, после всего этого, ты подумала?

Говорить я тоже уже не могла. Он отстранился, сел на край кровати и превратился в рыболовный крючок. Совсем будет горбатый к старости. Только я этого уже не увижу. Так и закончились наши целых два года.

В полной тишине.

Через несколько минут я с трудом отодрала себя от кровати, покидала что-то в сумку, выложив из нее новые летние босоножки, и закрыла за собой дверь.

Через час я уже лежала в обнимку с Катькой под большим пуховым одеялом. Теплая, маленькая, длинные ручки и ножки, как палочки. Какое блаженство! Хорошо, что спит, хорошо, что одни в комнате, хорошо, что поздно приехала и все разговоры перенеслись на еще свободное от работы завтра.