Москвичи и черкесы

Пиши ему со мною, я также еду в Грузию на днях.

– Не езди, ради бога, не езди! Я знаю, что тебя туда влечет; хочешь стреляться с моим мужем, отомстить ему за удар…

– Какой вздор! Зачем мне с ним стреляться? Никто, кроме тебя, не видел этого, а ты не станешь разглашать; фон Альтер еще менее: это значило бы сознаться в том, что он рогоносец; ты не знаешь, как мужья, особливо старики, боятся этого.

– Николаша, прочти его письмо.

– Зачем стану я читать бредни ревнивца! Право, не любопытно!

– Ну, так мне подай совет!.. Помоги!

– Чем помочь? Что могу я?

– О, безжалостный! Жестокий! Погубил меня, а теперь отвергает! – Китхен рыдала еще более.

– Я погубил тебя? – Николаша захохотал. – Бедняжка! Я погубил ее, насильно принудил, не правда ли?

Китхен ринулась на пол и, сквозь рыдания, с отчаянием вопияла:

– Спаси меня, Николаша, на коленях молю, спаси меня!

– Ты играешь трагедию, Китхен! – сказал он. – Недостает только крови, сейчас принесу тебе свой кинжал.

Александр, думая сначала, что у них любовное свидание, и не желая мешать брату и не смущать его любезной, притаился в кабинете матери, но тут он не выдержал и вышел к ним.

Николаша, театрально став перед дверью кабинета, воскликнул с насмешкой:

– Брат! Спаситель мой! Завещаю тебе несчастную, неутешную Миньону!

С этими словами он вышел.

– Александр Петрович! – сказала Китхен, – само провидение послало вас сюда… я поручаю себя вам, умилостивьте своего брата.

– Садитесь прежде всего, да успокойтесь и расскажите, в чем дело. Но предупреждаю вас, если вы не будете со мною откровенны, это меня оскорбит.

Нечего было делать. Погибшей Китхен мелькнул луч надежды. Она высказала всю правду Александру и подала ему письмо фон Альтера.

Полковник нисколько не обвинял и не оскорблял жены; но просто объявлял ей, что более с нею никогда не встретится и что хочет предаться на некоторое время самому сильному разврату, чтобы свет не мог обвинить ее, а всю вину сложил бы на самого его. Он советовал жене, как лютеранке, искать разводной, на которую со своей стороны соглашается, утешая себя мыслью, что по крайней мере она напала не на развратника, а на человека истинно к ней привязанного. «Это видно, – писал он, – из всего поведения капитана Пустогородова, известного честностью правил, храбростью и украшенного ранами. Притом он решился лучше перенести кровавую обиду, чем публичною местью обесславить предмет любви своей».

– Так он принял меня за брата? – спросил Александр, призадумавшись.