Монета Александра Македонского

Мало того что оставил меня одну в этом магазине, среди всего этого допотопного барахла, так разбирайся тут с какими-то подозрительными иностранцами…

Коротышка тем временем что-то ответил своему долговязому спутнику, после чего повернулся ко мне и часто-часто закивал, как китайский болванчик:

– Помочь, помочь! Вы очень можете нам помочь. Покажите нам монету!

– Монету? – переспросила я. – Какую именно монету? У нас довольно много разных монет…

Тут я вспомнила слова Никодима Никодимовича и проговорила с видом знатока:

– Могу предложить вам настоящий австрийский грош восемнадцатого века. Кстати, в очень неплохом состоянии.

– Нет! – Коротышка поморщился и замахал руками. – Нет, это нам не нужно!

А его долговязый спутник оттолкнул поводыря и пошел вперед, стуча по полу своей черной палкой. Подойдя ко мне почти вплотную, он резко ударил палкой в пол и повелительно прохрипел:

Я повернулась к коротышке, который производил впечатление более вменяемого и, по крайней мере, говорил по-русски.

– Скажите вашему другу, что он не у себя дома. Может быть, у вас – не знаю уж, откуда вы родом – так принято, но у нас полагается вести себя прилично!

Тут коротышка резко переменился. С лица его слезла слащавая улыбочка, он ощерился и прошипел:

– Ты еще нас учить будешь! Имей в виду, госпожи больше нет, и за тебя никто не вступится! Никто тебя не защитит! Так что лучше отдай монету по-хорошему!

Ну и ну, подумала я, поспешно отступив за прилавок, вот уж попала в переплет!

Здесь, за прилавком, была кнопка тревожной сигнализации. Никодим Никодимович показал мне ее на всякий случай и сказал, что если что-то случится и я нажму эту кнопку – полиция приедет самое большее через десять минут.

Он-то был уверен, что ничего не случится, и я тоже так считала, потому что в этом магазинчике нечего брать, но вот оно… в нашей жизни ни в чем нельзя быть уверенным!

Я протянула руку к кнопке – но тут рядом со мной оказался долговязый слепой и положил на мою кисть свою ладонь.

Слишком он шустрый и ловкий для слепого, подумала я. И слишком холодная у него рука. И тяжелая, будто каменная. Или чугунная. А он разразился длиннющей тирадой на своем каменном языке.