Господа гусары, молчать!

Его пальцы настойчиво пробираются между тесно сжатыми ногами, на ощупь прокладывают путь, проскальзывают вовнутрь, разыскивая те точки, которые отзовутся всплеском удовольствия.

Его лицо, искаженное сладкой мукой, когда она медленно опускается сверху, захватывая его в плен, подчиняя своей воле. А потом они меняются ролями, и уже она позволяет ему завладеть собой, раскрываясь навстречу, отдавая себя без остатка. Ее ноги, сжатые вокруг его талии: так, еще, сильнее…

Все то, что было невыразимо прекрасным, волшебным…

И как пощечина: он делал это и с другими. Нет, не до нее — на это она легко… может быть, легко закрыла бы глаза. Но — одновременно. Оставив ее утром в постели, смятой, теплой, влажной. Или возвращаясь потом к ней — от них. Получив за это деньги. Он делал это с ее матерью!

Алену буквально разрывало пополам — от желания, которое подступало даже сейчас, когда не было сил пошевелиться, — и отвращения.

Вечером пришел отец, сел рядом, взял за руку. Она не представляла, что сможет разговаривать с ним о матери, о Стасе, но оказалось, что это очень легко. Да, впрочем, и разговаривать особо не надо было, достаточно было его сочувствия. «Я же тебе говорил!» — этого она не перенесла бы. Но ничего подобного не услышала.

— Знаешь, она всегда была в этом смысле со странностями, — вздохнул отец. — Не думаю, что это стоит обсуждать, но я не слишком удивлен. Скорее, убило ее отношение к тебе.

— А меня как раз это меньше удивляет, — вздохнула Алена. — Мне кажется, она вообще никогда меня не любила. И я ей всегда мешала.

— Я могу сделать так, что весь ее бизнес вылетит в трубу. А если покопаться, то и еще что-то можно найти. На несколько годиков отсидки. Не сомневаюсь.

— Пап, пусть она живет дальше с тем, что сделала. Я думала об этом. Смотри, она столько себя потратила на то, чтобы нас свести нос к носу и все выложить. Планировала, представляла, как все будет, ждала. Переживала, получится или нет. Силы, нервы. Ну вот сделала, добилась своего. И что? Чего ей теперь ждать? Она помешана на нем так же, как и я. Знаешь, я даже где-то могу ее понять. Самым краешком. Насколько ей сейчас хреново. Как и мне. Хотя нет. Ей хуже. Знаешь, почему? Если я его позову, он придет. А если она — нет. Даже за деньги. Вот только я этого делать не буду. И она это знает.

— Какая ты у меня премудрая, — грустно улыбнулся отец. — Я знаю, ты справишься.

— Пап, мне очень плохо, — прошептала Алена.

— Все пройдет. Все проходит.