Тайга мятежников любит

Помню, как полыхало… Любовнички обуглились, а Гришку-придурка – в Оху на рудники… А Фенька с тех пор одна жила, дважды замуж выскакивала, дважды вдовой оставалась. С той поры и чурались ее мужики – словно Дьяволом меченную. Так что вы поосторожнее с ней…

Но чем-то бабке Аграфене эти двое понравились. Худое, донельзя морщинистое, согнутое клюшкой существо в цветастом платочке, приложив трясущуюся длань к уху, выслушало посетителей, потом подвело их к свету, еще раз осмотрело слезящимися глазами.

– Садитесь, – проскрипело, показав на лавку. – Сама-то я не помню, как мы в Чахловке жили, чего мне тогда было – годиков пять, а вот маманькины рассказы о тамошних обитателях помню хорошо…"

"И снова Катя хотела казаться невозмутимой, и снова ей это не удавалось – глаза блестели, ноздри раздувались. Бабка завела долгоиграющую песню. Отбрасывая словесную шелуху и рассказы о судьбах посторонних людей, картина выглядела так. Колдун (вернее, колдовская династия) действительно имел место.

Двое их было в Чахловке – отец и сын. Про маманю этой славной парочки история умалчивает. Как звали отца, никто не помнит, а вот «юниор» был точно Горюн. То ли имя, то ли кличка, не поймешь. Жили эти двое на южной окраине села, на отшибе, под холмом, за которым начиналась глухая тайга. Отец, как водится, приносил пользу обществу. Хоть и хмурый был субъект, а сельчанам помогал. Травами и заговорами излечивал от головной боли, от язвы, сердца, желудка, совершал какие-то обряды, якобы не пускающие в деревню нечистую силу. А сынок служением народу себя не утруждал. Букой был. Боялись его – особенно ледяного взгляда. Как посмотрит, так дрожь по телу, и обязательно неприятность случится в этот день. На скотину посмотрит, так конец скотине – подохнет непременно… Колдун скончался – старый был, – так Горюн завернул его в мешковину, взял лопату и потащил в тайгу. Целый день его не было. А когда вернулся, так страшно было смотреть – вылитый вурдалак. Попался кто-то из сельчан в этот день ему на глаза – три дня потом трясун не унимался… И все – теперь деревня жила сама по себе, колдун – сам по себе. К людям не лез (а уж его, понятно, никто не докапывал), шлялся хмурой тучей по лесам, причем всегда по определенному месту – беседовал сам с собой. Кто его видел в ту пору, рассказывали – окончательно в лесовика превратился человек. Вылитое страшилище – не дай бог столкнешься.