Тень Миротворца

— Нет, апостол Пётр! Так ты и есть тот самый ефрейтор, который капитана на себе из боя вынес? Да… И почему я не удивлён? Ты ранен?

— Нет. Переутомился слегка. Укатали Сивку крутые горки. Но уже лучше, сейчас встану и…

— Лежать, ефрейтор! Ишь ты, «слегка»! — передразнил меня врач, — только после осмотра. Приказываю, как старший по званию. А вы, голубчики, — он обернулся к моим санитарам, — отнесите капитана во-он в ту палатку. Всё же рану я немного проревизую. А потом идите на нашу кухню, обедать.

И не забудьте про своего командира. Я-то уж его аппетит хорошо изучил. Поняли?

— Поняли, вашбродь, мы мигом!

— А ты, Гаврила, пока испопробуй-ка нашего госпитального средства, — хохотнул Вяземский и крикнул куда-то мне за спину: «Елизавета Семёновна! Ангел мой, принесите-ка нам вашего эликсирчику. Гостя попотчевать.»

Спустя пять минут вокруг меня хлопотала уже не только Елизавета свет Семёновна, но и откуда-то прознавшая про моё появление баронесса. Не слушая никаких возражения, она избавила меня от разгрузки, ремня и сапог, расстегнула и стянула шинель, заметно побледнев, разглядывая прорехи от осколков и пуль.

Молниеносно перевернула сначала набок, задрав и стянув через голову гимнастёрку, и уже хотела стянуть штаны, на что я категорически возразил:

— Ольга Евгеньевна, право слово, уверяю, там всё в порядке, не стоит беспокойства.

— Что ж, поверю на слово, Гаврила Никитич. Вот выпейте, — она приняла от Елизаветы глиняную крынку и передала мне.

Я взял посуду, подозрительно принюхиваясь. Тёплый дух трав и сладковато-пряный манящий аромат заставили громко забурчать мой живот. Старшая сестра милосердия скрыла скупую улыбку, ухватив ворох моей одежды, амуницию и переложила их в большую деревянную лохань.

Сделав первый глоток, я не смог оторваться и, к собственному удивлению, выдул всю крынку единым духом в несколько глотков. Восхитительно кисло-сладкий напиток, с немного вяжущим терпким послевкусием мягко ударил живительным теплом в стенки желудка.

— Что это за прелесть такая? — невольно прошептал я, недоумённо и с сожалением глядя на пустую крынку.

— Основа — сбитень, ну и кое-чего ещё понемногу, — зардевшись от похвалы, приняла пустую посуду Елизавета Семёновна и ускользнула в одну из палаток.

— Сами до мыльни дойдёте, Гаврила Никитич? — поинтересовалась Ольга Евгеньевна, пристально следя за тем, как я слезаю с лавки, на которой лежали мои носилки.