Исцели меня (СИ)

Тем более с вылетающими из ее рта нецензурными… нет, не так, очень нецензурными выражениями. Я ее в прямом смысле угробила. Точнее ее спину. Она не только находится в очень странной позе, она еще и стонет.

— Наверное, что-то защемило. Должно прой…ой. Ой. Соня, я тебя не подниму, — заключает Варя, после пятисекундного повторения «ой-ой-ой». Ну в этом никто и не сомневался.

— Надо вызвать врача. Только… ты не можешь дотянуться рукой до простыни и кинуть ее мне?

— Не могу, Сонь. У меня очень… очень, очень стреляет в пояснице.

— Все, все, не тянись. Я сама.

Не знаю, что я могу сделать сама. Не хочу звать Бестужева. Точнее просто не могу. По крайней мере, до тех пор, пока хоть чем-нибудь себя не прикрою. Пены нет, это уже скорее какие-то белые, едва заметные плевки, да и то не во всех местах. Это просто… просто трындец! И ведь без Глеба мне отсюда не выбраться. Вынимаю заколку из волос, чтобы волосы хоть что-то прикрыли.

Господи, ну что я такого сделала, что ты всегда позоришь меня перед этим мужчиной?! За что?

— Да, девочки… вот, что бывает, когда не включаешь мозг на его реальные возможности, — ладно бы спросил, как все «что случилось?!», так нет же, какой-то издевательский тон, да еще и цокает.

Гад! Не удивлюсь, ели еще и подслушивал под дверью. Хватаю мочалку и, не раздумывая, прикладываю ее к важному стратегическому месту.

— Да, Варь, это тебе на будущее урок, сначала надо убедиться в безопасности манера. Как на дороге. А вообще не поднимать тяжести и подготавливать заранее все необходимое.

Не слишком профессионально с твоей стороны игнорировать эти факты. И как мне тебя эвакуировать? — смотрит на Варю и все цокает.

— Не знаю, — кряхтя произносит Варя.

— Я тоже. Соня, ты жива? — интересуется уже у меня.

— Нет. Утопла.

— Не дай Боже. Только после первой брачной ночи, — придурок!

— Будь так добр, заткнись и кинь мне простыню. Пожалуйста. А ко мне не подходи, пока я не прикроюсь.

— А знаете почему все так произошло? — напрочь игнорирует мою просьбу, от чего я машинально еще больше спускаюсь вниз.

Зато идея распустить волосы — не так уж и плоха. — Потому что не чисты вы мыслями, сестры мои. Греховны ваши помыслы. Очень греховны. Надо очистить ваши грешные души. Кайтесь пока, грешницы.

Гробовое молчание. Варя перестала кряхтеть, а я, кажется, и вовсе не дышу, гипнотизируя взглядом потолок. Что за церковный тон? Да и какие, к черту, греховные помыслы и сестры?

Задать этот вопрос из двух «грешниц» не решился никто.