Держи меня крепче

Обычное бабье одиночество, мне ли не знать? И я счастливо закрывала глаза, когда Дед прижимал меня к груди, и чувствовала себя маленькой девочкой, которую он на руках относит в постель, когда она уснула перед телевизором. Он идет тихо, боясь потревожить мой сон, целует в висок на прощание, и я слышу его голос: «Спокойной ночи, мой ангел». Это потом я стала Деткой. Так он, должно быть, называет всех своих баб, чтоб в именах не путаться.

У меня не было матери и, можно сказать, не было отца. Он, конечно, был, мне даже казалось, что люблю его, потому что он мой отец и я должна его любить.

А на самом деле я испытывала чувство какой-то неловкости и постоянной вины. За то, что я живу, а мама умерла. Я боялась его и радовалась, если он подолгу не вспоминал обо мне. А потом появился Дед. Друг моего отца, недавно овдовевший, своих детей у него никогда не было, пасынок жил отдельно и в нем как будто не нуждался. Он стал мне отцом, о котором я мечтала. В общем, мы нашли друг друга. Он дал мне то, в чем я так нуждалась, а я – то, в чем нуждался он. А потом…

Я притормозила, а затем и вовсе остановила машину на обочине. Вытянула руки, уткнулась в них подбородком и разглядывала асфальт перед собой. Почему мне вдруг пришла охота вспомнить детство?"

"Я не успела ответить на этот вопрос, но уже вижу свою комнату в огромной гулкой квартире, где всегда царит тишина, дверь открывается, и входит Дед. Как всегда, с игрушкой для меня. Я с визгом кидаюсь ему на шею. Благодаря ему мое детство можно назвать абсолютно счастливым.

А потом… я понятия не имела, что со мной происходит, да и где мне было понять. Мне казалось, что все как прежде, мой обожаемый дядя Игорь рядом, значит, желать больше нечего. И я по-прежнему висну у него на шее, когда он приходит в наш дом, а потом устраиваюсь на его коленях, тормошу, дергаю за уши, целую в губы и шепчу свои глупые секреты. Когда, в какой момент мы переступили опасную черту? То есть Дед переступать ее вряд ли собирался. И вот он уже смущается, когда я плюхаюсь к нему на колени, и спешит посадить меня рядом. И вновь смущение на его лице, а я прижимаюсь к нему, кладу его руки себе на плечи и не понимаю, почему он, как прежде, не ложится рядом, чтобы почитать мне книжку на ночь. Что он тогда чувствовал? Вину? Наверное. Вчерашняя девочка, которую он боготворил, становилась взрослой… Он искренне хотел быть мне отцом. Не замечал перемен во мне или все-таки замечал, но не решался в этом себе признаться.