Мандаринка на Новый Год (СИ)

Детское, растерянное и…

— Обидела.

Он сказал это так, что она просто не смогла устоять на месте. Снова на цыпочки, руки на шею, притянуть к себе и шепнуть в многострадальный кашемировый шарф:

— Прости меня. Пожалуйста, прости меня.

Руки его не промедлили ни секунды. Как же хорошо, что снова можно обнять ее! Как ему этого не хватало. Странно, неправильно и непривычно не хватало."

"Они стояли так, обнявшись — стояли какое-то время. Наверное, на них пялились из окон больницы, наверное, кто-то из коллег и знакомых проходил мимо.

Ему было все равно. Он стоял, прикрыв глаза и прижавшись щекой к ее виску. Хорошо. Просто хорошо. Как же хорошо…

Еще чуть приподняться, чтобы дотянуться губами до уха.

— Простил?

— Да что ты такое говоришь! — руки его сжимаются еще крепче. — Я тоже тогда… отличился. И ты прости меня, пожалуйста. Я просто тогда уставший был ужасно. И не надо было мне приезжать. Но я…

— Тшшш… Не надо… — выдохнула ему на ухо. А потом отстранилась. — Давай посидим где-нибудь, а? Поужинаем, поговорим? Я так… — она осеклась.

Но несказанное «соскучилась» все равно будто бы прозвучало.

— Пойдем, — улыбнулся — немного растерянно и радостно одновременно. — Тут недалеко есть пиццерия. Ничего особенного, но не отравят точно.

Крупная рука в черной кожаной перчатке уверенно обхватывает изящную ладошку в ярко-синей.

Глава десятая, в которой говорится о настоящей мужской дружбе и о пользе, которую она приносит

Ей есть не особенно хотелось, но она все равно себе заказала, просто чтобы Нику не было неловко — он-то отсутствием аппетита традиционно не страдал.

А ей, вместо того, чтобы кушать самой, почему-то хотелось смотреть, как ест он. Странное желание какое-то, абсурдное. Неприлично это — смотреть, как человек ест. Но хотелось.

А потом, когда они уже пили кофе, Люба попросила его:

— Ник, расскажи мне про эту женщину.

— Да это мама мальчика, которого я сегодня ночью оперировал.

— Вот и расскажи мне, почему она плакала у тебя на груди.

— Ну, если тебе это интересно…

— Очень.

На лице Ника отразилось явное изумление, но комментировать не стал, вместо этого послушно пересказал трагическую историю семьи Луцык.

Его рассказ Любу потряс. Особенно та часть, что касалась Глеба Николаевича.

— Господи, ужас какой. Несправедливо, что она его обвиняла. Я понимаю, что горе у человека. Но назвать твоего отца убийцей… — Люба покачала головой. — Кошмар.

— И, тем не менее, — Ник пожал плечами. Дым от чашки с кофе искажал выражение глаз.