Мандаринка на Новый Год (СИ)

— Как тебе тот ламбрекен?

— Люба, что из ЭТОГО является ламб… этой штукой?

— Вон та штучка сверху, с драпировкой. Красиво. Тебе нравится?

— Угу.

— Что — угу?

— Нравится.

— Что именно тебе нравится?

— Ну, этот… ламберекон.

— Ламбрекен! Ты даже название не запомнил!

— Зачем мне знать название того, что будет висеть на окне?

— Ты портишь мне все… — и тут она замолкает под его насмешливым взглядом.

— Николай, да оставался бы уже у нас ночевать.

— Нет, спасибо. Мне завтра на работу рано, а от вас очень далеко ехать.

Подниму вас тут ни свет, ни заря.

— Ну, вызывай тогда такси. Может, еще чаю с кексом на дорожку?

— Спасибо, Стас Саныч, но — нет. Очень вкусно, но больше не хочу.

— Мое дело — предложить.

А потом они уединяются в ее комнате.

— Ну чего ты упрямишься? Оставался бы у нас ночевать.

— Угу. Чтобы меня твой отец прибил. Он довольно ясно высказался на этот счет. Что, дескать, в своей квартире можем делать, что хотим. А тут — ни-ни.

— Ну и не надо «ни-ни». Кто тебе мешает спать на диване в гостиной?

— Ты!

— Я?! — предельно округлив глаза.

— Ты! Блин, — он проводит рукой по волосам. — Я думал, что раз мы жених и невеста, то хоть как-то сможем… А тут этот ремонт все время пожирает. Батя твой высокоморальный. Дэн сволочь завистливая, — Ник совсем удрученно вздыхает.

— Малыш Звероящер скучает? — она прижимается к нему, стоящему у самой двери в комнату.

— У нас секс в последний раз был в новогоднюю ночь! А сейчас, слава Богу, февраль уже на дворе!

— Кто-то говорил мне, что три месяца без секса — это вообще ни о чем, и от этого не умирают…

— От этого не умирают.

От этого с ума сходят!

Только тут Ник сообразил, что в процессе диалога его ненавязчиво прижали к двери. И засунули ладошки под толстовку. Он хотел возмутиться. И, разумеется, не смог. Лишь выдохнул жалобно:

— Ты что творишь?…

— Молчи, мужчина. Когда женщина делом занята.

Он начал задыхаться. Потому что она перекрыла ему кислород своими поцелуями. Потому что долго и мучительно сражалась с «молнией» на джинсах.

И когда ее рука наконец-то преодолела последнее препятствие в виде резинки на трусах, он застонал.

— А ну тихо! — его повелительно цапнули за нижнюю губу. — Тихо, кому я сказала!

Он попробовал быть тихим. Но это было невероятно трудно. За что она ему мстит этой медлительностью и неторопливостью?! Этими почти невесомыми движениями?! Снова теряется все вокруг. Туман вожделения, только ее губы и дыхание, только ее пальцы там.