Бесконечность любви, бесконечность печали.

Контратака застала Людмилу Семеновну врасплох. С трудом удержав равновесие, она на мгновение замерла, гневно раздувая ноздри, сделала шаг вперед - и вдруг остановилась.

Стоп-кадр длился секунды... Женщина закрыла глаза, ноги под­ломились, тело по инерции стало заваливаться вперед. Зацепив напольную каменную вазу, Людмила Семеновна рухнула и засты­ла в неестественной позе: конечности, тело, голова, казалось, ле­жали сами по себе, будто не принадлежали единому целому.

Услышав внизу грохот, Кира влетела в свою комнату, захлоп­нула дверь, повернула защелку, для надежности подперла ручку спинкой стула и, приложив ухо к деревянному полотну, прислуша­лась: вроде никто за ней не гонится.

«Как же ты меня достала! - отдышавшись, продолжала она мыс­ленный разговор с матерью. - Да пропади ты пропадом со своим домом, со своими планами! Ненавижу! Ненавижу с детства!»

Это было правдой. Сколько себя помнила, Кира боялась и не­навидела мать - за физическую и моральную боль, за унижение. Ребенком часто не понимала: почему ее постоянно наказывают, что она опять сделала не так? Лишь когда подросла, стала дога­дываться: мама ее не любит. И никогда не любила. Как и отца, ко­торого той удалось на себе женить, лишь забеременев ею, Кирой. Потому и срывалась на дочери, мстила за все на свете - за плохое настроение, за неприятности на работе, за то, что муж не оправдал надежд.

Угораздило же отыскать такого идиота! Тратит время, а то и деньги не на свою семью, а на чужих людей: квартиры им выби­вает, путевки в садики да в санатории. А своя семья столько лет ютится в малогабаритке! И дочь вся в папашу удалась - так и но­ровит по-своему сделать, мать ослушаться: то посуду не сразу по­моет, то в квартире плохо уберется, то хоть на пять минут да опо­здает с прогулки."

"Когда дочь достигла подросткового возраста, Балай стало раз­дражать в ней абсолютно все. А уж если находилась веская при­чина для гнева - допустим, принесла не десятку в дневнике или, резвясь с одноклассниками, порвала платье, то Кире было хоть домой не возвращайся! Людмила Семеновна совсем с тормозов срывалась, себя не контролировала. Любое слово, произнесенное в оправдание, воспринимала как акт неповиновения, и это лишь усиливало и растягивало во времени процесс экзекуции. Помимо увесистых оплеух в ход мог пойти и ремень, и все, что попадет под руку. И все же особое удовольствие, почти наслаждение, мать по­лучала, когда хлестала дочь по лицу ладонями.