Пробужденный любовник

Мужчина самостоятельно стал яростно выбираться из цепей с левой стороны, как только получил такую возможность. В ту же секунду, как он был свободен, вампир спрыгнул со стола и посмотрел на стальной наручник на ее руке.

— Ты не сможешь спасти меня, — сказал она. — Единственные ключи у него.

— Я не могу поверить, что ты жива. Я слышал о тебе…

— Иди, иди…

— Он убьет тебя.

— Нет, не убьет. — Он лишь заставит ее пожалеть, что она жива. — Иди! Драка не продлится вечно.

— Я вернусь за тобой.

— Просто иди домой.

Когда он открыл свой рот, она перебила его:

— Да заткнись ты, и сосредоточься. Если сможешь, скажи моей семье, что я жива. Иди!

В его глазах, когда он закрыл их, стояли слезы. Он сделал два глубоких вздоха и… дематериализовался.

Бэллу начало так сильно трясти, что она упала на пол, вытянув руку наверх к тому месту, где наручники крепились к столу.

Звуки драки, доносившиеся снаружи, внезапно стихли. В наступившей тишине раздался хлопок, двор озарился вспышкой белого света.

Она не сомневалась, что ее лессер победил.

О Боже… Ей придется туго. Ей придется очень, очень туго.

* * *Зейдист простоял на заснеженном газоне Бэллы так долго, как это было возможно, а потом дематериализовался и оказался рядом с унылым, готическим монстром, в котором жило Братство. Особняк выглядело как декорация к фильму ужасов: горгульи, тени и освинцованное стекло в оконных рамах. Напротив этой каменной горы находился внутренний двор, заставленный машинами и домик у ворот, где жили Ви и Бутч.

Двадцатифутовая стена с двойными воротами окружала строения, а помимо нее внутри также имелось достаточно хитрых ловушек, приготовленных для нежданных гостей.

Зейдист подошел к стальным дверям главного дома и открыл одну створку. Войдя в вестибюль, он ввел код в небольшую выдвижную клавиатуру и, получив мгновенный доступ, прошел дальше. Вступив, в фойе он поморщился. Просторное, аляповато отделанное помещение с золотыми стенами и мозаичным полом напоминало переполненный бар: слишком много возбуждения.

Справа доносились оживленные звуки ужина: звон столового серебра по фарфору, неясный голос Бэт, тихий смех Рофа… потом послышался низкий баритон Рейджа. Повисла тишина, вероятно потому, что Голливуд корчил рожу, а затем раздался оглушительный смех, раскатившийся в стороны, словно маленькие блестящие шарики по чистому полу.

Он не был заинтересован в разговоре с братьями, а уж тем более в совместном приеме пищи.