Многая лета

— Раздавят, как пить дать раздавят. Ложись на дно, братцы, — тревожным ропотом прокатилось по окопу и затихло под выкриком командира:

— Отставить разговоры! Держать оборону!

Увеличиваясь в размерах, танки шли напролом, подминая под себя тонкоствольные берёзки в кудрявой листве и низкорослые кустики молодого ольшаника.

Глеб сунул за пояс несколько бутылок с зажигательной смесью и перевалился через бруствер. В лицо пахнуло горячим дымом и порохом. По нему стреляли, а он петлял как заяц с единственной мыслью: добежать!

Первую бутылку он швырнул в гусеницы с намотанными на зубья стебельками ромашек, вторую, уже не глядя, в корму танка, затем кубарем перекатился по полю, раздавленному глубокими бороздами, встал во весь рост и снова бросил, вкладывая в замах всю ту ненависть, что жгла его изнутри.

Горит! Горит! Пытаясь сбить пламя, танк закрутился на одном месте.

В бешеном исступлении Глеб рванул с плеча винтовку, но получил толчок в спину и полетел на землю. Кто-то тяжело навалился сверху, и в ухо прокричал осиплый голос:

— Убьют, нельзя так!

Слова оборвал разорвавшийся рядом снаряд. Тело наверху обмякло и замерло. Глеб встал на колени. Вася! Глаза запорошило песком, поэтому Васино лицо он видел мутно, пепельно-серым. Одна рука не действовала и висела плетью, другой он вцепился в гимнастёрку Васи, по которой расплылось кровавое пятно, и потащил к своим. Тот слабо застонал. Значит жив.

Это придало Глебу сил. Над головой снова разорвался снаряд, и они с Васей провалились в воронку, горячую от пороховых зарядов. Лязгая гусеницами, танки снова попёрли на окопы, и зрение заволокло чёрно-рыжим дымом жаркого боя.

* * *— Мама, мама, мамуля! — звал откуда-то свысока голос Капитолины. Перед глазами качались ветки старого тополя, который она почему-то хотела спилить, но никак не могла поднять руки и взять пилу.

— Мама!"

"Фаина вздрогнула и подняла голову, не сразу осознав, что заснула в клетушке штаба, головой прямо на раскрытой амбарной книге, испещрённой мелкими записями. Вчера до поздней ночи, а точнее до раннего утра, она расселяла людей из разбомблённого дома, а потом заполняла графу прописки. Шея затекла, ко лбу пристал листок промокашки, Фаина сняла его двумя пальцами.

— Мама! Ты меня слышишь?

Обмана слуха не было, потому что Капитолина действительно стояла рядом. В сером пальто, чёрном беретике и красном шарфике, который Фаина связала для неё прошлой осенью.