Многая лета

Наверное, Тихон тоже подумал о чём-то подобном, потому что протянул руку и легонько дёрнул её за прядку волос. Она шлёпнула его по пальцам и убежала в смятении, слыша, как дробь от её шагов эхом рассыпается по коридору.

— Я всё равно пойду с вами, — крикнул Тихон вдогонку, — потому что я завтра уезжаю!

— Как? — Капитолина остановилась, словно наткнулась на невидимый барьер.

Тихон грустно улыбнулся:

— Обычно. Отбываю в строй. Увольнительная заканчивается.

— Но почему так мало? — невольно вырвалось у Капитолины, но она тотчас взяла себя в руки и приняла независимый вид. — Хорошо, раз ты сегодня последний день, то можешь идти с нами за петушком на палочке.

Хотя на душе стало грустно и пусто, она постаралась беспечно засмеяться, но смех получился ненатуральным и ломким, будто хруст первого снега под ногами.

На прогулке она шла позади всех и наблюдала, как взгляды встречных девушек при виде лётной формы Тихона вспыхивали восторгом и обожанием. Беспечно болтая с Настей, он шёл за руку с Волькой, но всё время оглядывался на неё, и Капитолине приходилось постоянно быть начеку, чтобы вовремя отвести глаза в сторону.

Она силилась понять, почему у Насти получается говорить с Тихоном непосредственно и весело, а у неё нет, и злилась и на себя, и на Тихона, и на окружающих девушек, что бессовестно строят глазки незнакомому курсанту.

Взрыв произошёл вечером, когда вся семья собралась за ужином.

— Папа, иди кушать, — позвала Капитолина. Знала, что ему не нравится лакейское «кушать», но сказала специально, чтоб позлить, словно внутри неё кто-то нашёптывал на ухо мелкие пакости.

Но папа, дорогой папа, умел читать мысли домашних, как открытую книгу. Лёгким движением он перехватил её руку с пустой тарелкой, посмотрел в глаза и тихо произнёс:

— Капелька, что с тобой? Кто тебя обидел?

— Никто!

У Капитолины запрыгали губы и задрожал голос. Да что там голос! Даже нос задрожал. Чтоб не разрыдаться при всех, она стремглав выскочила из комнаты и понеслась во двор к поленнице дров. Ступеньки лентой скользили под ногами в домашних тапочках. Из дверей пахнуло сыростью и холодом. Не обращая внимания на мелкий дождик, она забилась в щель между поленницами и глухо пробормотала:

— Никто, никто меня не обидел. Но почему же мне так плохо?

Капитолина закрыла лицо руками, но внезапно поняла, что не одна, а кто-то стоит рядом. Она узнала бы его, даже не открывая глаз.