Многая лета

 — Буря, пусть сильнее грянет буря!» Глупцы, они не догадывались, что накликанное ненастье переломает им крылья и из буревестников превратит в ощипанных воронят, потерявших родное гнездо.

Когда Глеб наотрез отказался бежать из России, маман не удивилась. С театральным всплеском поднесла пальцы к вискам:

— Это твоё последнее слово?

— Да.

От её взгляда он почувствовал себя нашалившим мальчиком, по которому плачет розга.

— Помяни моё слово, Глеб, когда ты поумнеешь, будет уже поздно!

— Мама, я сделал свой выбор и не намерен менять решение. Моя судьба в России.

Если бы он уехал, то сейчас гулял бы по Елисейским Полям или по Фридрихштрассе под ручку с милой барышней из приличной семьи и ему не было бы никакого дела до смычки города с деревней или замены продразвёрстки продналогом. А ещё он никогда не познакомился бы с Фаиной.

Неторопливо попивая из кружки глоток за глотком, Глеб подумал, что не видел Фаину целых три дня и уже скучает без её бесхитростного взгляда и нежной улыбки, от которой у него голова идёт кругом. На прошлой неделе они мельком встречались в Свечном переулке возле детского сада. Фаина куда-то спешила и, как ему показалось, желала поскорее отделаться от его внимания. Тогда он дал себе зарок не видеться с Фаиной дней десять, в крайнем случае семь. Работы было много, и Глеб предположил, что срок пролетит незаметно. Ан нет! По какому-то невообразимому закону бытия время внезапно изменило своё течение и стало тянуться медленно, капля за каплей, отчётливо подталкивая к мысли, что в последний год его отрезки мерялись от Фаины до Фаины."

"Знала бы маман!

* * *Глеб не показывался, и Фаина подумала, что без его визитов время тянется куда медленнее, чем обычно: дни короче, а вечера длиннее и темнее, несмотря на его подарок — чудесную печурку особой конструкции, способную обогреть комнату одним-единственным поленом.

Мысленно возвращаясь к их последней встрече, она корила себя за скомканный разговор и слишком озабоченное выражение лица. Но не станешь же жаловаться, что буквально накануне соседский мальчишка подбросил к их двери дохлую крысу, чем сильно напугал Капитолину, а в детском садике Октябрина отчебучила представление революционного пожара и чуть не подожгла платье Вали Лядовой в роли трудового элемента на баррикадах из трёх стульев.

Сперва она подумала, что стоит сходить к Глебу извиниться, потом отбросила эту мысль как слишком бесстыдную, а затем в дверь детского садика стукнул мальчишка-курьер из Наробраза.