Крепостная

Мать, вероятно, отправила бы сразу по первому его запросу. Но отец не отвечал на письма. И тогда сын соизволил приехать и даже сообщил о приезде.

Осип не был глупым. Он был мягким, добрым к своей семье и к своим людям. А вот семья «ехала» на его доброте, пользовалась ею, ничего не отдавая взамен. Может, он и привык уже к этому, но подкосило Осипа одно: Петр не приехал ни на похороны, ни на поминки.

— Он его, значит, спрашивает: «Отчего так долго ехали с вокзала? Наверное, на кладбище к матери заезжали?».

Пересказ разговора отца и сына до моего прихода в гостиную я услышала от служанки, накрывавшей стол и подававшей первые блюда."

"Девушку в кухне окружили Нюра, Глаша и еще пара постоянных девок, приходящих, когда нужно побольше народу для подачи. Я вошла в тот момент, когда выяснилось, что Петр заезжал не на кладбище к матери, а в ресторацию.

— А барин ведь все глаза проглядел, ожидаючи его! - Нюра негодовала, как и Глаша.

— И ести ничего не стали.

Все цело осталось. Барин велел в церкву все отнести, а на ужин кашу подать на воде, хлеба черствого и молока кислого, - добавила Глаша, заметив меня.

— Ой, чего буде-ет… Жили спокойно и тут на вам: получайте барыню новую. По-русски ни бельмеса. Да еще и служанку личную просит. Хотела Надю, а барин не отдал, - Нюра глянула на меня с уважением.

— Ну и хорошо. Не больно и хотелось. Притворяется она отлично, - ответила я.

— Хлобыснулась на пол, да громко, будто стуло! Ее барин молодой и поймать не успел.

Встала и повалилась, - описала Глаша момент актерской деятельности барышни француженки.

— Надо следить за барином, девки, во все глаза. И когда он с Петром Осипычем разговаривает, быть недалече. Слушать внимательно. А то вдруг сердце прихватит? Коли опять скандал учинится, меня кличьте! – предупредила я своих подружек, которые ради общего дела даже объединились.

Выделили Клеренс в служанки девушку из деревни, а барину – молодого человека.

Теперь эти двое постоянно толклись в доме, мешаясь под ногами, ожидая приказов от новых барина и барыни. Сидели они на стульях в коридоре левого крыла. Без двери всегда можно было увидеть их скучающие силуэты.

Жизнь в доме, как и во всей России, менялась. Газеты еще не привезли, но за окном темнело, а на календаре значилось девятнадцатое февраля одна тысяча восемьсот шестьдесят первого года.