Бедовый 8. Второй кощей

И до всего, что ему дорого. Я убью сначала его женщину, друзей, а потом и его самого.

— Но почему⁈ Ведь он единственный близкий, кто у тебя остался?

— Близкий⁈ — казалось, сам вопрос невероятно возмутил Рехона. — Из-за него меня изгнали из Фекоя. Потому что я такой же, как и он, правец. А непохожих на тебя не любят. Лишь один человек вступился, моя мать. Она могла не уходить, но не бросила своего сына. Молодая, красивая, крепкая, она ушла вместе со мной. И когда мы встретили Отверженного, легла с ним, чтобы я жил.

Ноздри Рехона широко раздувались от гнева, глаза блестели от слез, а щеки горели лихорадочным румянцем. Именно в этот момент я понял, что он совсем не похож на Васильича. Или, может, дело в том, что я не видел соседа гневающимся?

— Она прожила трудную жизнь, но ни на минуту не отвернулась от меня. И когда Скугга отвергла нового воина. А самое мерзкое, что даже умирая, она любила его. Хотя на муки ее обрек один человек!

— Сын, я очень виноват, но…

— Молчи! — не проревел, не произнес, а скорее прошипел Рехон. — Твоя участь предрешена и ничто в этом мире не сможет тебя спасти. Кстати, что до мира, Матвей, спасибо. Он мне нравится.

Рехон развернулся и той же пружинящей походкой пошел к машине. Я же все так же стоял перед Васильичем, понимая, что буря еще не прошла.

— Мои вещи! — вытащил саквояж из машины Рехон, показательно подняв его перед собой. — И спасибо за одежду, Матвей. Она не идет ни в какое сравнение с тем, что я носил раньше. Будто вторая кожа.

Он направился было по улице, но вдруг остановился, словно вспомнив нечто важное. Поднял палец и обернулся:

— Ты не спросил самого главного, Матвей.

Прежде, чем он ответил, я судорожно вдохнул. Пахло надвигающейся бурей и кровью.

— Почему меня прозвали Бедлам.

И теперь сила Скугги вырвалась наружу. Словно громадное цунами, она накрыла все вокруг, разметая, размывая, превращая в ничто. Мой промысел выплеснулся машинально, хотя Рехон даже не пытался задеть своего проводника. Мы оказались на единственном клочке посреди бушующего океана. Хрустело стекло, разлетались в мелкую щепу бревна, скрежетала ломающимся кирпичом печка, лязгали, натыкаясь друг на друга, куски железа. За считанные секунды дом Васильича превратился в руины. При этом на лице Рехона не дрогнул ни один мускул. Словно ему это ничего не стоило.

— Но я не буду раскрывать все секреты, Матвей, — махнул он, когда все закончилось. И ушел.