Кровавый Рим. Книги 1-9

В беседе с отцом он рассказал ему все начистоту и объявил, что намерен, не мешкая, отправиться вслед за войском Корнелия Суллы, который несколько дней назад выступил в альпийский поход, чтобы соединиться с армией проконсула Гнея Манлия Максима.

Старик ничего не имел против этого, сразу сообразив, что Лукулл, пока он в должности, постарается испортить сыну репутацию перед выборами военных трибунов, подвергая его своим нападкам.

— Отправляйся, сынок, — сказал он. — Восстановишь силы в альпийском лагере. Там воздух здоровее, чем в Риме.

А я передам претору, что повестка не застала тебя дома.

Сборы в дорогу не заняли много времени. В сопровождении Аристиона и Геродора, который упросил своего благодетеля тоже взять его с собой, Лабиен под вечер вышел из города через Раудускуланские ворота. На конном дворе путников уже ждала запряженная повозка, о чем позаботились рабы, посланные туда заранее.

Лабиен решил ехать в Остию, сесть там на корабль и морем догнать легионы Суллы, двигавшиеся по Аврелиевой дороге.

Спустя десять дней Лабиен был в лагере под Никеей, а по прошествии еще немногих дней он получил письма от родителей и друзей. Одно из них было от Ювентины.

Письмо было коротким и написано старательным детским почерком.

«Ювентина шлет привет Марку Аттию Лабиену.

Лошадь была в мыле. Едва доскакала до палатки и чудом удержалась на ногах. И дыханье ее скорее походило на предсмертный храп.

И про него бы можно сказать: едва на ногах стоит. Он бросил поводья подбежавшему солдату, вытер лицо льняным платком, который держал в зубах от самого Рима, точно маленькое знамя.

Это знамя – знак беглеца, знак всадника, спасающего свою жизнь. Платок можно сжевать вместо еды. Платок овевает шею, немного остужает кровь. Так, по крайней мере, полагают те, кому доводилось скакать много миль, спасая свою жизнь. Нет, когда борешься за каждое мгновение, когда над тобою занесен меч и ты прижимаешь голову к конской гриве, – даже платок тебе подмога, даже платок кое-что да значит…

Сумерки спускались на землю Кампаньи.

Нынче они не казались голубыми, легкими, невесомыми, как об этом поют поэты, – они казались тяжелыми. Густым медом стекали они по склонам Везувия и, стекая, наполняли собою всю Кампанью. И этот военный лагерь близ Нолы, эти солдатские палатки, казалось, не выдержат тяжести сумерек.

Он вошел в палатку, которая была чем-то средним между солдатской палаткой и просторным шатром полководца. Вошел не сразу: постоял немного, откинув полог, у входа.