Кровавый Рим. Книги 1-9

Подумав так, Лабиен усмехнулся и вздохнул.

В этот же день Минуций покончил с собой.

Незадолго перед закатом в камеру к нему явились следователи, назначенные претором Лукуллом с целью выведать у пленника, куда девалась войсковая казна, захваченная им в римском лагере после сражения под Капуей.

Претор приказал следователям при допросе заключенного не останавливаться перед применением пыток.

Но следователи опоздали.

Они нашли мятежного всадника сидящим в углу камеры, но бездыханным, с посиневшим лицом.

Карауливший заключенного солдат не заметил, когда тот принял яд. Он клялся всеми богами, что не знает, кто мог передать узнику алабастр с ядом…

Лукуллу сообщили о случившемся в городском амфитеатре, где он с многочисленными зрителями любовался травлей диких зверей, на растерзание которым партиями бросали пленных мятежников, голых и безоружных, причем в таком большом количестве, что звери к концу дня устали и потеряли всякий интерес к своим жертвам.

— Как это могло случиться? — вскочив со своего места, в гневе закричал Лукулл. — Каким образом у него оказался яд?

Вне себя от охватившей его ярости Лукулл покинул амфитеатр и приказал вызвать к себе солдат центурии, охранявшей пленника.

После учиненного им строгого допроса выяснилось, что Минуция в середине дня посетил центурион Марк Лабиен.

Претор сразу заподозрил, что без него тут не обошлось — он знал от самого Лабиена, что Минуций раньше находился в дружеских отношениях с ним.

Посланные за центурионом вернулись с сообщением, что тот покинул Капую, выехав в Рим.

Раздраженный Лукулл велел догнать и доставить Лабиена обратно, но всадники, отправившиеся на его розыски, не обнаружили центуриона ни на Аппиевой, ни на Латинской дорогах — он словно сквозь землю провалился.

На следующий день в Капую прискакал гонец сената с письмом, в котором помимо поздравлений Лукулла с победой ему предписывалось как можно скорее возвращаться в Рим.

Тот же гонец вручил претору письмо от Метелла, который выражал в нем полное недоумение относительно притязаний Лукулла на какие бы то ни было триумфальные отличия.

Письмо Металла окончательно испортило настроение Лукуллу.

Всю свою горечь от нежелания признавать его заслуги даже близким другом он излил в пространном письме Посидонию на Родос.