Кровавый Рим. Книги 1-9

Разогнав во весь опор своих коней, всадники восставших столкнулись в яростной схватке с апулийскими конниками, в которых Ириней, Сатир и остальные товарищи-гладиаторы с радостью узнали своих недавних преследователей.

— Центурион мой! — вскричал тарентинец и, свалив с коня одного из апулийцев, тотчас оказался лицом к лицу с римским центурионом.

С лязгом скрестились два клинка, и закипел беспощадный бой.

Центурион был опытным воином, но Сатир, намного превосходивший его силой и ловкостью, в конце концов поверг своего врага на землю, где на него набросились пешие повстанцы, насмерть забившие центуриона своими дубинами.

Потеряв командира и еще восемь человек убитыми, апулийцы отступили, освобождая место для наступающих капуанских центурий. Ириней со своими всадниками и все легковооруженные тоже поспешно очистили пространство перед идущими на врага товарищами в тяжелом вооружении.

Вскоре два сомкнутых строя с диким криком сошлись в рукопашном бою. Звон оружия, вопли сражающихся и раненых разнеслись по окрестностям.

Минуций, собрав вместе легковооруженных и всадников, пошел с ними в обход левого фланга капуанцев.

Поначалу обе стороны бились с одинаковым ожесточением, но очень скоро стали сказываться численное превосходство и нарастающая ярость восставших. Капуанцы явно не были готовы к такому бешеному напору. К тому же они уступали противнику и в вооружении. Против них сражались почти настоящие римские легионеры, наносившие страшные удары своими испанскими мечами и прикрывавшие свои тела большими крепкими щитами.

Восставшие теснили врага по всему фронту. Когда же капуанцы услышали крики у себя в тылу, куда Минуций вместе со своими всадниками и легковооруженными, частью перебив, частью обратив в бегство апулийцев, прорвался с левого фланга, боевой пыл их мгновенно угас — бросая оружие, все они побежали.

Под военным трибуном Рабулеем была убита лошадь. Вместе с ней он рухнул на землю. Над его головой засверкали мечи беглых рабов, но он успел закричать, что Минуций его знает и что оба они связаны узами гостеприимства, хотя и то, и другое было ложью.

Этот испуганный возглас, вырвавшийся у трибуна, которого внезапно охватила неодолимая жажда жизни — ведь только вчера он был на пиру у известного капуанского богача, кутил там со всею страстью эпикурейца, и вдруг умереть вот так, бесславной смертью от рук каких-то оборванцев! — этот его возглас оказался спасительным.