Каждое лето после (ЛП)

Мысль о том, что люди будут стоять с безглютеновыми бутербродами с яичным салатом в подвале церкви после похорон, привела её в ужас. Она хочет, чтобы мы ели, пили и веселились. Она была очень конкретна, — говорит он это с любовью, но звучит устало. — Она даже приготовила вареники и голубцы, которые хотела подать на стол несколько месяцев назад, когда была ещё достаточно здорова, и положила их в морозилку.

Мои глаза и горло горят, но на этот раз я остаюсь сильной.

— Это похоже на твою маму. Организованная, вдумчивая и…

— Всегда пичкающая людей углеводами?

— Я собиралась сказать: «кормящая людей, которых она любит», — отвечаю я.

Сэм улыбается, но это грустная улыбка.

Мы стоим там в тишине, рассматривая аккуратный набор оборудования и тарелок. Сэм снимает кухонное полотенце со своего плеча и кладет его на стойку, одаривая меня долгим взглядом, как будто он что-то решает.

Он указывает на дверь.

— Давай выбираться отсюда.

— Перси? — спрашивает Сэм, отвлекая мое внимание.

— Да? — я поворачиваюсь к нему.

— Возможно, тебе захочется съесть его немного быстрее, — он указывает на розово-голубую дорожку мороженого, стекающую по моей руке.

— Черт! — я пытаюсь поймать её салфеткой, но капля падает мне на грудь. Я промакиваю ее бумагой, но, кажется, это только усугубляет ситуацию. Сэм наблюдает за этим краем глаза с ухмылкой.

Я указываю на его вафельный рожок с двумя большими ложками Лосиных следов, тот же вкус, который он заказывал в детстве.

— Стаканчики с ванилью, карамелью, арахисовым маслом? Лосиные следы — это классика, — насмехается он.

— Ни за что. Сладкая вата — самая лучшая. Ты просто так и не научился ценить её.

Сэм приподнимает одну бровь с выражением абсолютного неприятности, затем наклоняется и проводит языком по моему шарику мороженого, откусывая кусочек сверху. Я невольно выдыхаю, мой рот приоткрывается, когда я смотрю на следы его зубов.

Я помню, как Сэм впервые сделал так, когда нам было по пятнадцать. Вид его языка потряс меня, лишив дара речи тогда тоже.

Я не поднимаю глаз, пока он не толкает меня локтем в бок.

— Это всегда выводило тебя из себя, — смеется он мягким баритоном.

— Ты угроза, — я улыбаюсь, игнорируя нарастающее давление внизу живота.

— Я дам тебе попробовать моё, чтобы было честно.

— Я обещаю, что оно вкусное, — говорит он, и его голос такой же темный и мягкий, как кофе. Я не привыкла к этому Сэму — к тому, который, кажется, полностью осознает свое влияние на меня.