Бог Ярости

— Не дам, — я отталкиваю его и встаю, засунув руку за спину, чтобы скрыть, как сильно я дрожу. — Не делай так больше. Это опасно. Ты можешь заснуть и утонуть.

— Мне нравится, когда ты беспокоишься обо мне, малыш.

— Просто вылезай уже, — я направляюсь к двери и бросаю взгляд за спину. — И тебе лучше прибраться здесь.

— Хорошо, мам! — кричит он позади меня.

Я возвращаюсь в спальню и переодеваюсь в сухую футболку и шорты.

В его одежде я чувствую себя так, словно завернут в кокон его рук. Это странно интимно.

Но и странно приятно.

Присев на край кровати, я проверяю, как дела у моего кузена Крейтона. Дядя Эйден забрал его в Лондон после того, как он чуть не погиб. И хотя я ненавижу то, что он потащил за собой Николая и стал главной причиной того, что Николай даже повредил себе горло, Крей оказался на волоске от смерти. Мы действительно думали, что он не выживет.

Но он жив, однако у него плохое настроение, и я беспокоюсь за него.

Он отвечает мне, но односложно. На сегодня этого достаточно.

Я пишу Реми, затем сообщаю ему и Лэну, что останусь на ночь в школьной художественной студии, чтобы закончить проект.

Они отвечают сразу же.

Реми:Дружище, я говорю тебе это с самой искренней любовью, но единственный раз, когда ты должен где-то провести ночь, — когда трахаешься с кем-то. Не будь занудой.

Если бы он только знал правду.

Лэн:Какой проект?"

"Конечно, он что-то подозревает. Иначе это был бы не Лэн. Но почему-то мне нравится, что он постоянно проверяет меня. Даже если он делает это из чувства самовлюбленности.

Будучи его однояйцевым близнецом, я не могу плохо повлиять на его безупречный имидж.

Брэндон:Один из тех, который ты называешь скучным. Извини, я не дотягиваю до твоего уровня.

Лэн:Братишка, я в миллионный раз говорю тебе, что ты дотянешь до моего уровня, если перестанешь себя сдерживать. Раньше ты создавал шедевры без единой мысли, а теперь, когда ты ДУМАЕШЬ, а не ТВОРИШЬ, смотреть на твои работы — чертова мука. Но опять же, никто не слушает Лэна, хотя он всегда прав.

Дверь ударяется о стену, и я поднимаю голову, чтобы увидеть вошедшего Николая, полностью обнаженного и вытирающего волосы полотенцем.

Я кладу телефон на прикроватный столик и издаю возмущенный вздох.

— Ты не мог одеться?

— Одежду переоценивают. Люди должны благодарить меня за то, что я вообще ношу ее перед ними, — он наклоняет голову в сторону. — Кроме того, мы уже видели друг друга голыми, так что, может, это тебе стоит раздеться.

— Нет, спасибо.

Он пожимает плечом.