Зимний излом. Том 1. Из глубин

Оркестр играет другое, а она все равно звучит, заполняя все вокруг. Из мелодии вырастают слова: незнакомые, неправильные, настойчивые.

Ричард смотрит на Альдо и блаженно улыбается. Пьян! Не вином – восторгом. Вино мешается с кровью, этого не замечают и пьют. Алое сукно, алая кровь – не заметишь, пока не засохнет. На синем видно, на красном – нет. Огонь свечей все зеленей, а кровь не унимается, значит, так надо.

– Спасибо, Валентин.

Рука совсем онемела, не хватает еще истечь кровью прямо на пиру, а песня звучит все громче. Песня, которую никто не слышит...

399 года К.С. 24-й день Осенних Молний

Солнечный диск медленно сползал к морю, чистому и спокойному, как небо. Не плескалась вода, не кричали чайки, не скреблись в окна облетевшие ветки; собаки и те примолкли. О недавней буре напоминал разве что потерявший одну из двух вершин ясень. Светлый скол на темном стволе казался свежей раной, особенно на закате.

Как просто набросать донесение о том, что адмирал Альмейда, учтя опыт фельпской кампании, не допустил высадки врага и встретил дриксенскую эскадру на подступах к Хексберг, умело воспользовавшись неожиданностью, особенностями местных ветров и численным превосходством. Рапорт сочинить легко, он требует одной лишь точности, но дома ждут другого: подробностей, объяснений, обещаний. Особенно мать. Когда она узнает, что сын не вернется, будет море слез, и тонуть в нем придется отцу. Он поймет, расстроится, но поймет.

Джильди выдавил из себя фразу, уверяющую родных в его, Луиджи, прекрасном самочувствии, и иссяк, не представляя, как рассказать о чужой войне, которая стремительно становится своей? То, что он и сегодня ничего не напишет, все очевиднее. Во все века родители требуют писем, а дети не знают, что написать. Проходит время, и они обижаются на собственных отпрысков... Фельпец еще раз глянул на пустынный белый лист с двумя жалкими строчками наверху, почувствовал себя последней скотиной, опоясался шпагой и отправился на поиски Вальдеса. Поиски не затянулись: Ротгер отыскался в гостиной. Вице-адмирал в парадном мундире, из-под которого выглядывала легкомысленная голубая рубаха, восседал на ручке кресла, изучая какой-то свиток.

– Иногда, – наставительно заметил Кэналлиец, – родственники – это благо, особенно обстоятельные. Мой дорогой супруг тетушки написал мне из Доннервальда. В основном речь идет о моей когда-нибудь будущей женитьбе и, не побоюсь этого слова, моей душе, но примерно четверть письма достойна прочтения.