Провинциальная история

Она и взяла, покатала в пальцах, удивляясь тому, до чего это колечко теплое, ласковое, будто из солнечного света сплетенное, и примерила. А оно, еще недавно казавшееся огромным, взяло и село на палец, будто для Лилечки специально сделанное. Наверное, не стоило принимать… папенька и маменька, и гувернантка в Китеже тоже, все говорили, что барышня приличного рода не принимает подарки от людей незнакомых. Но ведь Лилечка, если подумать, с Норвудом уже познакомилась. Да и сама мысль о расставании с чудесным колечком была ей неприятна.

— Вот… значит… и вправду… — Норвуд прикрыл глаза, которые совсем уже нечеловеческими сделались.

И Лилечке стало его жаль.

В сказках, конечно, героев не жалеют, но ведь он-то не сказочный, а всамделишный. И она, дотянувшись, погладила его по жестким волосам.

— Ты только при маменьке не перекидывайся, — попросила она тихо. — А то у неё нервы. Не поймет.

Барон Козелкович свеев недолюбливал.

Еще с тех давних пор, когда ему, молодому, приходилось выходить в море. Все ж таки маг, боевой… а со свеями в море… по-всякому случалось.

То разбоем промышляют. Те, за которыми его послали, и вовсе дрянными людишками были. Впрочем, справедливости ради не только они. Свеи, если разобраться, что? Девок скупали да свозили, кого на свои бесплодные земли, кого на Царьградские рынки. И спрашивать было надобно не с них, но с князя Артинского, решившего, будто бы в своей вотчине и творить ему можно, что вздумается, на Правду не оглядываясь.

Князь давно уж с головою расстался.

Свеи… как кто. Знатная вышла сеча. И давно это было, давно… а поди ж ты, неприязнь осталась. И с нею желание взять да велеть свеям убираться да куда подальше.

И чем дальше он глядел, тем крепче это желание становилось.

— Барон? — к Козелковичу подошел старший, и голову склонил, от чего Козелкович пришел в немалое удивление. Свеи и перед своими-то старшими не больно спины гнули, полагая всех-то, даже самых последних бродяг, равными. А перед равными чего кланяться?

И глядит так, ровно, с прищуром, будто оценивая.

— Тадеуш, — барон протянул руку, которую свей пожал крепко, но осторожно. И чуялась в теле его немалая сила.

Спеленутая. Опасная. Блеснули волчьим золотом глаза.

— Премного благодарен за помощь, — Тадеуш никогда-то не умел говорить красиво.

— Всегда рад, — он глядел серьезно, и под взглядом этим кому иному стало бы неуютно, но барон выдержал. В конце концов, он на своей земле, в отличие от… кого?

Свей же протянул мешок.

— Ваше? — уточнил он.