Провинциальная история

Та, что говорила первою, опустилась у головы, а другая за ноги взяла. Придавили к полу. И старшая, глянув на Стасю, велела:

Стася хотела было спросить, что тащить, но тут увидела, как из груди выползает тонкий черный волос. И, преодолев отвращение, схватила за него.

Холодный, живой, неудобный. Ворочается, так и норовит вырваться, и Стасе бы отпустить, потому как прикасаться к этому вот противно до крайности, но она тянет.

— Потихоньку, полегоньку…

— …за землею, за водою, по-за темною травою…

Этот шепоток окружал Стасю, заполняя все-то пространство, вытесняя прочие звуки. И пусть губы ведьмы — а теперь Стася не сомневалась, что вот эта женщина с сухим строгим лицом самая настоящая ведьма — почти не шевелились, но голос её Стася слышала.

Дурбин раскрыл рот и закричал. Правда, этот крик существовал где-то вовне…

— …девица идет безглаза, безмолвна… волос долог, путь короток…

И… кажется, конца этому не было, а Стася устала. Она ничего-то, почитай, не сделала, а все одно…

И снова льется вода на грудь, заставляя волос-червя дрожать, ворочаться, выползать из ставшего столь неудобным убежища.

В какой-то момент этот волос, натянутый — еще немного и порвется — вдруг ослаб. А после скрутился клубком черноты.

— Сюда кидай! — Стасе сунули таз с остатками варева. — Давай, девонька… уже почти.

И клубок плюхнулся в зеленую воду. Кажется, зашипел. Или показалось? Господи… она окончательно сошла с ума. Или стала ведьмою?

— Вот и умничка, — волос коснулась теплая рука, от которой веяло силой и такой знакомой, так Стасю бабушка гладила, по вечерам, когда волосы распустила, разобрала, расчесала деревянным гребешком. И одевши в ночную рубашку — а взрослая Стася терпеть не могла ночных рубашек — отправляла в кровать.

Укрывала теплым пуховым одеялом.

— …по-над водою, по-над землею ветер гуляет… — слова сами всплыли в памяти, и Стася произнесла их онемевшими губами. А потом облизала губы. — Ветер зло носит, прочь уносит, через море, через край… на остров ледяной…

Дурбин больше не хрипел.

Лежал, распахнув глаза, уставившись в потолок, и Стася не могла отделаться от ощущения, что взгляд у него неживой. Что она своим лечением не помогла, а вовсе даже наоборот.

— …стоит скала о семи столпах, о семи вратах, о семи цепях… — заговор подхватила старшая ведьма, разжимая руки, и за нею вторая.

Тоненько всхлипнула та, что держала Дурбина за руку.