Штирлиц, он же Исаев

Диалектика – вещь жестокая, неумолимая, она не прощает двусмысленностей и отступлений от курса… Если мы хотим видеть нашу страну государством высокой техники, нам придется немилосердно расстреливать тех, кто страх за собственное благополучие – по-человечески это можно понять – ставит выше нашей мечты.

– Когда позволите доложить прикидку операции по Гохрану? – спросил Бокий.

– Сомнения ваши прошли?

– Тогда посидите, сейчас должен подойти Юровский, мы подключаем его к этому делу.

Яков Юровский был крепок, высок и красив сильной южной красотой.

Даже зимой казалось, что лицо его тронуто загаром.

– Садитесь, товарищ Юровский, – сказал Феликс Эдмундович. – Мы пригласили вас в связи с очень неприятным, а потому особо ответственным делом.

Юровский слушал Бокия, тяжело набычив голову, выставив вперед нижнюю челюсть. Иногда он делал заметки на папиросной коробке: Дзержинский отметил для себя, что Юровский точно схватывает существо дела.

– С Пожамчи легче, – сказал Юровский, выслушав Бокия.

 – Его надо пригласить в Наркомвнешторг и сказать, что отъезд назначен на завтра. Он притащит наших людей в свой тайник, если он у него оборудован не дома, а где-то в ином месте… Теперь с Шелехесом… По-моему, стоило бы меня нелегально ввести в Гохран…

Дзержинский покачал головой:

– У них своя контрразведка. Юровский не иголка в стоге сена, вас знают. Введем вас открыто, как ревизора от ЦК. Вести вам предстоит себя эдаким ваньком, который умеет давать указания, а вникать в суть не может.

Тогда вы прищучите их на частностях. Нас волнует главное – как они организовывают хищения, потому что ревизии пока были благополучные. Тут следует поглядеть на будущее – лучше покарать один раз, чем бесконечно размазывать кашу по мостовой…

– Хорошо бы, конечно, посоветоваться с кем-то из опытных ювелиров, – сказал Юровский. – Лучше всего я такое дело схватываю в разговоре, на практике. Видимо, такого верного ювелира сейчас нет… Верить никому нельзя из этой публики.

– Никому, – согласился Бокий.

– Так уж никому? – спросил Дзержинский.

– Никому, – упрямо повторил Бокий. – Лично я никого не могу порекомендовать Юровскому.

– Пожалуйста, не говорите «никому», – раздраженно сказал Дзержинский. – Нельзя никому не верить. Вы обязаны исходить из посыла, что верить следует всем. Наша с вами задача доказать, кому можно, а кому нельзя верить. «Никому», – сердито повторил он. – Так можете заболеть манией подозрительности, Глеб.