Штирлиц, он же Исаев

И пока кто-то смешной продолжает говорить, что добро есть добро, а зло есть зло и что черное это черное, а белое это белое, – человек останется человеком!

– Красиво… И горько… Быть вам писателем, Максим.

– Скажите, то, что происходит сейчас на родине, кажется вам целесообразным?

– Увы, только неизбежным.

– Я помню ваши книги о Петре и Грозном. Вы ведь были уважительны к их экспериментам…

– Об этом хорошо судить, когда результат эксперимента налицо. Тот кнут, которым высекался здравый смысл из задниц мужиков, стал историей.

При Петре мне было бы трудно писать такую книгу… У Грозного хоть было какое-то моральное беспокойство, каялся время от времени, а ведь Петр убивал не каясь, в нем уже был новый дух… Так сказать, программа.

– А у сына его, у Алексея, была программа? Или у Курбского? – поинтересовался Исаев. – У них была программа?

– Программа Курбского – это Россия как содружество боярских, относительно свободных элементов, горизонтальная мобильность, гарантии, то есть общество британского, парламентарного типа.

Пойди тогда Россия по его пути, мы бы сейчас ставили памятники Курбскому, а не Иоанну.

– Куда эмигрировал Курбский?

– В Речь Посполитую.

– Была ли Польша тогда дружна с Россией?

– На чьей бумаге Курбский печатал свои экзерсисы?

– На польской, естественно.

– Ну и кому же больше была угодна философия и концепция Курбского: России или Польше?

– Но он же не мог выносить вида безвинно проливаемой крови! Как и я сейчас, спустя четыре века…

– А почему же вы тогда выносили кровь девятьсот пятого года? – ожесточился Исаев.

 – Погромы, казни?!

– Вся прогрессивная русская интеллигенция была против царизма именно по этой причине.

– Я о вас говорю, а не об интеллигенции…

– Как только я попытаюсь помочь этим против тех или тем против этих, я из писателя превращусь в бессильного, ввязанного в поток человека, который теряет ощущение реального ориентира. Во всяком обществе должны быть недвижные точки среди хаоса. Время от времени люди, которые кружатся в хороводах, должны на чем-то останавливать глаз и вспоминать, кто они такие.

– В Европе всегда церковь и литература существовали отдельно и выполняли каждая свою задачу. Отсюда бездуховность европейской литературы, ее деловитость, отсюда – искусство для искусства, эстетизм, авангардизм… В России же церковь была всегда бессильна перед властью. Духовная литература в лице Достоевского, Толстого, Гоголя была единственной сферой, где константы духа и морали могли сохраняться.