Алая сова Инсолье (СИ)

Контраст нежной кожи и грубоватой ткани оказался неожиданно острым, до опьянения.

— Не постеснялась. — Я уже научился чувствовать ее улыбку не глядя, по одному только голосу. — Но это немного другое.

Да понял я, понял. Даже если раздеть сову догола, это не будет для нее так интимно, как позволить снять с себя чертову алую ленту.

— Дай руку, — вдруг решился я и потянул ладошку святой к себе под рубашку, туда, где располагался самый большой и не особо заживший за эти дни шрам от меча, от которого я чуть не помер в той канаве. — Что чувствуешь?

Тонкие брови над повязкой шевельнулись, сошлись к переносице — сова нахмурилась.

— Почему не сказал? Очень болит? Надо намазать той мазью и попробовать убрать…

— Да тьфу на тебя. — Я не выдержал и засмеялся. — Глупая блаженная птица. Это просто шрам! Сам заживет. Я его тебе не за этим пощупать дал!

— Я уловила мысль. — Совиные озабоченно поджатые губы дрогнули в ответной улыбке. — Хорошо… тогда давай поможем друг другу. Там, в корзинке, баночка с мазью. Я помогу тебе, а ты… мне.

— Ну вот так бы сразу. А то интимно, интимно! Можешь все мои шрамы перелапать, если хочешь. Благодаря моей бурной жизни тебе придется лечить меня буквально везде.

Опс… хм. Нет, ну не то чтобы я совсем не ожидал такого ответа.

Чтобы достать мазь из корзинки, пришлось за шиворот вытаскивать кошку.

— Иди погуляй, блохастое. Тут сейчас будут сценки для взрослых, так что погоняйте со свином кузнечиков. Или мышей. Хотя мышь тебя, наверное, сожрет. Ограничьтесь мелкими насекомыми. Кузнечиками там, комариками. Кого найдете.

Наболтал целую корзинку чуши, но со мной так всегда, когда волнуюсь. Главное, сам настоял, прицепился к сове — сними повязку. А теперь чего-то аж руки дрожат. Не потому, что я и правда боюсь посмотреть на ее шрамы. От чего-то другого.

Котенок у нас на редкость тихий и деликатный. Все время либо спит у меня за пазухой, либо тихонько лежит в корзинке на подушке из лоскутков. Все бы такие котята были…

О чем я думаю? О чем угодно, только бы руки и губы не дрожали. Я еще там, дома, в другом мире, никому не позволяла заглянуть под повязку. После того пожара в детстве врачи что-то делали с моим лицом и даже уверяли, что сохранили мне ресницы, а сомкнутые и почти сросшиеся веки смотрятся просто как закрытые глаза.

Не знаю, как это выглядело со стороны, на ощупь мне не нравилось. Но я привыкла.