Начбез и его Бес

Да и, откровенно говоря, они теперь не так сильно донимали его. Человек ко всему привыкает. Если бы не сегодняшняя робкая попытка Зили приласкаться – то Марат бы про них и не вспомнил. Потому что все чаще он вспоминал о другом.

Он лежал на широкой супружеской постели, рядом тихо спала его жена, а за стеной – его дети. А у себя в голове Марат слышал совсем другой голос, который никогда не звучал в этом доме. Этот голос произносил: «Я тебя люблю». И Марат пытался вспомнить, говорил ли ему кто-нибудь эти слова раньше. Точнее, говорила ли ему такие слова женщины.

Мать говорила. Совершенно точно говорила, обнимая при этом: «Я так люблю тебя, сынок». Гульнара говорила, крепко обнимая за шею: «Я люблю тебя, папочка». А Танзиля? Марат почему-то не мог вспомнить.

Наверное, говорила. Да наверняка! Не может быть, чтобы не говорила. Она же его жена и должна… Что должна? А он сам? Сам он говорил Зиле, что любит ее? Он несколько минут силился вспомнить, а потом осознал – что нет, не говорил. Даже мысли такой не возникало. Да и у нее, наверное, тоже."

"В традициях их народа до сих пор сохранился колыбельный брак. И брак Марата с Танзилей был именно такой. Наверное, это могло бы показаться странным в современном мире. Но не для Марата. Он был в этих традициях воспитан, и они прочно вошли в него, несмотря на все, что происходило в мире вокруг. Возможно, если бы Танзиля была некрасивой, злой, кривоногой – Марат бы осмелился возразить против воли отца. Но Танзиля была симпатичной, скромной, послушной, вкусно готовила и содержала дом в чистоте и порядке. А еще она родила ему двух чудесных детей, а сам Марат, став мужем, а потом и отцом, приобрел право на самостоятельную жизнь и собственные решения. И за это был Зиле очень благодарен.

У него есть хорошая жена, уютный дом, двое прекрасных детей, хорошо оплачиваемая работа и отличные перспективы. Кому нужна эта любовь?

Но Марату упорно вспоминались широко раскрытые глаза, взгляд прямой – глаза в глаза, и красивые девичьи губы выговаривают: «Я тебя люблю».

И сколько он ни повторяет про себя: «Блажь. Каприз. Она не понимает, что говорит», в груди становится все горячее и горячее.

Я не ребенок, я женщина, и знаю, что хочу. И что чувствую. Я люблю тебя, Марат. Именно тебя и именно люблю.

Оказывается, дожив до тридцати лет, Марат Ватаев не знал, что это такое – когда тебя, именно тебя – любят. Как от этого становится необъяснимо тепло. Легко. Сладко. Как-то совсем-совсем иначе. Так, как тебе никогда не было.