Сын Зевса. В глуби веков. Герой Саламина

И, уже поднимаясь на Пникс, Фемистокл спросил:

– По-прежнему ли ты, Эпикрат, согласен со мной, что мы должны сосредоточить наши военные силы на кораблях?

– Я убежден, что только морской бой может спасти нас, – ответил Эпикрат, – и я, и все, кто с нами, поддержим тебя, Фемистокл.

– Видишь, как я был прав, когда настоял на своем и заставил афинян строить корабли!

– Тише, Фемистокл. Ради богов, не хвастайся!

– Но я говорю только правду, Эпикрат! Когда же это я так сильно хвастался?

– Ты хвастался всегда, Фемистокл. Ты поставил на празднествах в Олимпии самую роскошную палатку, совсем тебе не по средствам, лишь бы показаться богаче всех богатых. Ну, не хвастун ли? А разве не зазывал ты к себе в дом кифариста лишь для того, чтобы люди приходили к тебе слушать музыку? Ну, не хвастун ли? А когда ты, будучи хорегом в Олимпии, одержал победу, разве не поставил ты стелу со своим именем? И опять же хвастун. Ты великого ума человек, Фемистокл, ты человек большого государственного ума, – не унижай себя, стараясь себя возвеличить!

Священные послы явились на Пникс грустные и смущенные, и все поняли, что ответ бога неблагоприятен.

Старший посол стоял перед Собранием, потупив лысеющую голову.

– Мы совершили все обряды, принесли все жертвы. Мы купили самого упитанного быка, украсили его зеленью… Сделали все, чтобы жертва наша была угодна богу. И вот какое предсказание изрекла нам пифия!

Он раскрыл дощечку, покрытую воском, на которой было написано изречение. Голос его был глух от волнения, когда он начал читать оракул, но Собрание затихло, и каждое слово его было отчетливо слышно:

Что ж вы сидите, глупцы? Бегите к земному пределу,Дóмы покинув и главы высокие круглого града.Не устоит ни глава, ни тело пред гибелью страшной,И ни стопа, и ни длань, и ничто иное средь градаНе уцелеет…[135]Тяжелый вздох прошел по Собранию. Фемистокл с сомнением покачал головой, между бровями прорезались две глубокие гневные морщины – пифия убивает мужество народа! Зачем?

– Мы не хотели вернуться с таким тяжелым изречением, – продолжал посол, – сели у храма и заплакали. Нас увидел Тимон, сын Андробула. Это очень уважаемый человек в Дельфах. Он подошел и сказал нам: «Возьмите оливковые ветви и войдите еще раз в святилище, может, боги смилостивятся над вами, афиняне…»

– Вы вошли? – послышались со всех сторон нетерпеливые голоса. – Было другое изречение?

– Было. Вот оно.