Лев

Слава говорил, что Мики останется с ним, мама отвечала, что это «ерунда» и, если он так хочет детей, пускай заводит своих.

- Мики и есть мой! – цедил сквозь зубы Слава.

- Твой племянник, а не твой сын.

- Это всё просто слова, – жестко отвечал он. – Никто и представить не может, что он для меня значит.

Про «никто» он, конечно, преувеличил. Лев не только представлял, но и видел: Слава создал вокруг Мики оберегающий купол из любви и заботы – никакая злая реальность под этот купол не могла проникнуть. Нельзя сказать, что Мики защищали от правды.

Мальчик знал, что мама болеет, но как будто всё равно не врубался. Льва иногда раздражала эта беспечность: пока взрослые не находили себе места от беспокойства, пацану – хоть бы что: «А когда пойдем играть? А можно посмотреть мультики? А где моя желтая машинка?». Правда, когда Лев пришёл в больницу девятого числа, медсестры как раз освобождали Юлину палату, и он забрал с тумбочки рисунок: круглая голова без единого волоска, тело, изображенное в виде палок, большие глаза и рот, опущенный уголками вниз. Лицо было разукрашено простым карандашом. Сверху корявыми буквами подпись: МАМА. У Льва что-то дрогнуло внутри, он прижал рисунок к сердцу, сам не зная, зачем. Подумал: не может такого быть, чтобы Мики ничего не понял.

А вот про Славину маму он ошибся. Она втянула их в жуткую историю.

На четвертый день после похорон (на которых Слава вёл себя апатично и безвольно), кто-то позвонил – Слава долго разговаривал на кухне, прикрыв дверь, и Лев ничего не смог разобрать.

А потом, выйдя, устало сообщил, бросив телефонную трубку на кровать: - Она собралась со мной судиться.

- Кто? – не сразу понял Лев.

- Мама.

- Мама?!

Лев оторопел от таких новостей: с чего бы матери судиться с собственным сыном?

- Вы что, словами договориться не можете? – прозвучало, как будто он обвиняет в этом и Славу, но Лев винил только мать: действительно, что за ерунда такая?

- Она сказала, что не отдаст мне его.

Похоже, к этому давно всё шло: после Юлиной смерти Мики находился на территории своей бабушки, и как Слава не пытался забрать его к ним, мама упиралась: «Вот получишь официальное разрешение на усыновление, тогда и поговорим».

Они ещё не предполагали, что мама собирается судиться за это разрешение.

Льву казалось, что тот период их жизни похож на ад даже больше, чем два года медленного угасания Юли, но потом, оглядываясь назад, он понимал: только эти судебные тяжбы и держали Славу наплаву.