Четвертый эшелон

— Слушай, ты, часом, не влюбился? — спросил Мишка и увидел, как лицо Белова пошло красными пятнами.

— Точно, — зловеще ахнул Костров, — влип. Ну, теперь жди неприятностей.

— Каких? — удивленно спросил Белов.

— «Каких», — передразнил его Мишка, — он еще спрашивает! Да ты знаешь, что такое баба, а? Бабы, они…

Мишка не успел объяснить Белову, что такое бабы. Дверь отворилась, и вошел Серебровский.

— Ты здесь, Костров? Это хорошо. Пошли со мной.

Серебровский, Никитин, Костров и другие

В двух километрах от хутора Стефанчука дорога больше походила на болото.

Серебровский представил себе рев двигателей и пронзительный треск шестеренок коробки передач и понял, что добраться до хутора на машинах скрытно просто невозможно.

Он вылез из кабины, еще раз с сожалением поглядел на асфальтово блестящую под солнцем грязь и скомандовал:

Автоматчики, привычно прыгая через борт полуторки, строились вдоль кювета, из «газика» вылезли оперативники.

К Серебровскому, скользя по глине обочины, подбежал командир взвода автоматчиков.

— Дальше идешь без машин. Все помнишь?

— Так точно, товарищ полковник.

— Оставь нам пулеметный расчет и двигай.

Автоматчики тремя маленькими колоннами ушли в лес.

Серебровский посмотрел на часы. Через тридцать минут, ну пусть через сорок автоматчики окружат хутор. Тогда и начнется их работа. Он посмотрел на куривших у машины оперативников. Посмотрел внимательно, стараясь различить хоть малейшую тень беспокойства на их лицах. Но так ничего и не увидел. Лица у офицеров были будничные, как у людей перед привычной и уже надоевшей работой.

Над лесом, дорогой, полем висело яркое апрельское солнце. От земли шел пьяноватый резкий дух. Из леса пахло сырой землей и талым снегом. Весна была спорой и ранней. Солнце припекало спину, и хотелось постелить на землю брезент, лечь лицом к солнцу и, закрыв глаза, ощутить на лице доброе и ласковое тепло.

Серебровский взглянул на часы. Время тянулось нестерпимо медленно. Он подошел к машине, сел на подножку, закрыл глаза и подставил лицо солнцу.

И сразу всего его наполнило чувство покоя. Легкий ветерок, пахнущий свежестью, прилетел из леса, оставляя на губах горьковатый привкус смолы и березового сока. Мысли Серебровского сразу стали спокойными и размеренными. Все нынешнее ушло куда-то, и подступили воспоминания. В них жили люди, которых любил он, Сергей Серебровский, и которые платили ему тем же. Постепенно ушли куда-то голоса товарищей, смолкли щебетание птиц и шум леса. Серебровский задремал.