Последний рассвет

Геннадий его освободил и оставил сидеть в кустах, очень торопился на встречу с автором программы, и убили вы Гену прямо на глазах несчастного ювелира, который от ужаса не смог справиться с собой и начал издавать какие-то звуки, которые вы и услышали. Тем самым ювелир Курмышов подписал себе смертный приговор. Он был ослаблен тремя сутками воздействия сильного препарата, поэтому не мог вам сопротивляться, когда вы его затаскивали в машину Геннадия. Труп Колосенцева вы выбросили возле общаги гастарбайтеров, здание под снос, никаких камер, полицейских или охраны.

Это было остроумное решение, ведь такое общежитие мигрантов всегда априори является местом возможного оперативного интереса. Такими местами являются также рынки, вокзалы, аэропорты, но они вам не подходят: там охрана, полиция и камеры круглосуточно, а возле общаги никого и ничего, только грязь и тишина. И к реализации этой части плана вы тоже подошли с умом. Откуда-то у вас появилась бутыль с тиофосом, завалялась, видно, на даче у вас или у соседей, вот с нее-то и начался ваш замысел. Кругом все строятся, вокруг полно рабочих, и в основном – именно мигрантов, так что сообразить, как навести подозрение на несчастных работяг, оказалось несложным. Конечно, было бы красиво подбросить бутыль с тиофосом куда-нибудь на участок, где работают обитатели именно этой общаги, тогда уж никто бы никогда не начал сомневаться. Но вы осторожны, Денис Владимирович. Мало ли что? Вы же столько всяких сюжетов придумали и знаете, какие нелепые совпадения случаются. А вдруг у всех, кто работал бы на этом объекте, оказалось железное алиби? Ну прямо такое железное, что ничем его не пробить. Можно было бы, конечно, понадеяться на необъективность и выраженный обвинительный уклон нашего следствия, и основания к этому у нас всех есть, скрывать не буду, но… – она усмехнулась, – вы пошли более правильным путем: вы просто уничтожили эту бутыль. И обрекли нас всех на пожизненные ее поиски. Верно? Мы бы увязли в этом болоте. И до вас дело никогда не дошло бы.

Рыженко сделала паузу, потому что в протоколе писала совсем не так, как говорила. Вслух она произносила монолог, а в протокол записывала «Вопрос» и «Ответ». Ответы она, разумеется, формулировала сама. Не подпишет Фролов – и не надо, всегда можно допросить его еще раз после того, как он погреется в камере. Но чаще всего прием срабатывал.