Не единственная

Была готова даже понять. Да и когда она в действительности ощущала, что не единственная для него? Никогда. Всегда, напротив, он делал ее исключительной. Даже странно, что какой-то портрет вызвал у нее такую реакцию. Ведь она выросла в обществе, где принято неравенство, где даже жены — почти рабыни своим мужьям. Где любой мужчина, обладающий достаточными средствами, может завести себе сколько угодно наложниц, даже гарем…

Вот если бы Рональд завел себе других женщин, а может, и размахнулся с огромным гаремом, подобно королю. По статусу ему как раз что-то такое и полагается… Смогла бы она принять? Аньис усмехнулась. Наверное, смогла бы. Она выросла с тем, что так бывает. Да и, будучи его женой, его любимой, она была бы для него исключительной, самой важной. Это можно принять, с трудом, но принять. Как Кассора.

Но этот портрет… У Рональда не было других женщин в настоящем. Но получается, его сердце всегда принадлежало другой, давно умершей женщине его народа. А она, Аньис, для него одна из многих, что приходят в его жизнь, отживают свой срок и уходят…

Но чем это хуже гарема? Аньис чувствовала, что хуже — лично для нее.

С детства Аньис не была единственной и исключительной. У нее было много братьев и сестер. Долгое время она и вовсе была старшей дочкой в семье — той, что должна заботиться о младших, ущемляя свои интересы. Той, на которую родители подчас возлагают больше ответственности, чем одаривают лаской. А потом они и вовсе продали ее в рабство, показав, что она не так уж и важна. Что ею и ее судьбой можно пренебречь ради других…

И только Рональд сделал ее необыкновенной, дав уникальное образование и высокий статус. Только Рональд сделал ее исключительной и нужной, любимой, единственной дорогой ему женщиной. Пусть иногда она ощущала его отрешенность, но всегда в глубине души знала, что он любит ее, что она ему нужна. Что среди всех на свете она единственная, кто волнует его душу. А теперь это рухнуло… И это было как крушение мира.

Может быть, это со мной что-то не так, раз никому я могу стать единственно нужной, подумалось ей, и слезы снова полились из глаз, прочертив две дорожки на щеках. И затихли. Когда слишком больно, слез нет или их мало."

"Неужели нет никого на свете, для кого она единственная, та самая, исключительная, уникальная… Разве что Эдор, усмехнулась Аньис. Да и то — все это просто игра крови, сделавшая ее Сокровищем. Если бы не это, он даже не посмотрел бы на нее. Поэтому Эдор не считается.