Опасная дружба

Я присел на освободившийся край кровати. Мне было не по себе. Что задумала Мелоди? Она внимательно посмотрела на меня и склонила голову набок, как сорока:

– Там, на горе, ведь это был ты, верно? Ты был пумой?

Что мне ответить? Можно было, конечно, сказать «Ты с ума сошла» или «Не понимаю, о чём ты». Но я не смог. Я помнил, как она тогда на меня взглянула. И я был безумно рад, что она жива! Я ведь, как никто другой, знал, что её жизнь висела на волоске. Она заслужила узнать правду.

– Да, это был я.

– Я узнала тебя по глазам. И ты тогда двигался так же, как сейчас.

– Скорее наоборот, – пробормотал я.

– Рассказывай! – скомандовала Мелоди.

Вправе ли я доверить ей мою тайну? Это ведь не только мой секрет. А Мелоди, сколько я её знал, была противной восьмилетней девчонкой. Кто поручится, что она удержит язык за зубами? А вдруг она однажды разозлится на меня и всё выболтает?

– Это большой секрет, не знаю, сможешь ли ты сохранить его в тайне, – честно сказал я ей.

– Клянусь своей жизнью, – ответила Мелоди, да так серьёзно, как никогда раньше."

"Я понял, что теперь мы связаны навечно. Если ты спас кому-то жизнь, то отношения ваши навсегда изменились. Что-то подсказывало мне, что теперь Мелоди не будет ревновать меня к Анне. Потому что она знает, что приобрела нечто очень ценное – ещё одного старшего брата. На которого можно положиться.

Поэтому я рассказал ей, что я оборотень и большую часть жизни прожил в лесу в обличье пумы. А потом решил пойти к людям.

От изумления глаза Мелоди превратились в огромные голубые озёра:

– Значит, ты можешь превращаться когда захочешь?

– В основном могу, – признался я. – Не всегда сразу получается, но я работаю над этим.

– Покажи.

Мои уши покрылись шерстью.

– Ну как, прикольно?

– Ещё как прикольно! – Мелоди сияла. – То есть ты наврал, что ничего не помнишь. На самом деле ты ушёл из своей настоящей семьи. Трудно было?

– Трудно, – подтвердил я и закрыл лицо руками, потому что глаза вдруг наполнились слезами. Я не хотел, чтобы Мелоди их увидела.

Но она, разумеется, заметила.

– А ты можешь их навещать? – сочувственно спросила она.

Я молча покачал головой. Эндрю Миллинг знает, где они. Но он никогда мне не скажет. Особенно после нашей последней, кровавой, встречи. Я потерял всякую надежду увидеть своих родных. И ещё меня мучили сомнения: солгал ли Миллинг, когда сказал, что они больше не желают меня видеть?

В дверь постучали, и Анна спросила, можно ли войти.