Доверься

Болтаем обо всем подряд, обсуждаем новости. Я рассказываю про учеников. О личном меня давно не спрашивают: привыкли, что рассказать нечего. К счастью.

В пятницу в центр ребенка привели, одиннадцатиклассника. На тестирование.

– Ему что калий, что кальций – путает, – сетую я, отмахиваясь. – Мать хочет, чтобы экзамен на четыре сдал. – Тру лоб. – Но там просто с нуля надо. Время упустили. А чудес не бывает.

– И что ты?

– Не взяла, конечно. Февраль заканчивается, экзамен в июне! Если бы в сентябре пришли, еще бы был шанс. Поздно. – Дальше произношу карикатурным голосом: – А где вы раньше были, мамаша? Шучу, конечно. Я все по полочкам после тестирования разложила.

– Вот нет у тебя предпринимательской жилки, Диана! – укоряет мамин брат. – Ты же гарантии не даешь. Занимался бы ребенок, деньги носил. Чем плохо?

– Нет, дядя Саша, так не работает. Мне ж показатели нужны. Ну сдеру я с него двадцать тысяч, он на слабую тройку напишет. Ко мне никто на следующий год не придет. Да и претит людей обманывать.

За разными безопасными спорами время пролетает незаметно.

Подвыпив, отец звонит сестре в Польшу. Ему не нравится, что она переехала, папа переживает, что мы теряем связь. Так и есть: крайне сложно душевную близость поддерживать, когда по десять лет с человеком не видишься.

Тетя поздравляет меня, рассказывает про Оливию, внука, планы на грядущую свадьбу. Отец ее в гости зазывает, и тетя, к всеобщему удивлению, не отказывается. Отвечает, что подумает. Ей помощь врачей нужна, никого там найти не может.

Про Адомайтиса мы не вспоминаем: эта тема неприятная и давно запретная. По-прежнему болезненная. Я улыбаюсь тете, шучу, радуюсь будущей встрече.

А потом в какой-то момент вдруг так стыдно становится!

Ни с того ни с сего я, сидящая за столом в кругу самых близких людей, чувствую себя неуютно. Краснею до кончиков ушей! Щеки пылают, пульс учащается. Тянусь к стакану и делаю глоток воды. Они все меня любят. А Пашку ненавидят. Чем же я занималась всю прошлую неделю? Целовала его, готовила для него, обнимала так крепко, как, кажется, никого и никогда.

Я изо всех сил делала его счастливым, одновременно с этим предавая родных!"

"Неважно, виноват он или нет. Лишь заикнувшись о Паше, я подняла бы прошлое на поверхность, сдернула с зажившей раны пластырь. А что там под ним спустя столько лет? Богу одному известно.

В воскресенье вечером я сажусь в поезд с четким пониманием, что правильно поступила, оборвав запретную связь.