Доверься

Делает шаг еще ближе. Кладет ладони на колени.

– Перестань, – прошу. – Не нужно меня трогать.

Он слушается. Забирает сигарету и тоже затягивается. Потом выдает:

– Твои страхи, твое смущение, твой стыд… Эти люди не заслужили такие сильные эмоции. Они хранят фото, обсуждают, смеются лишь потому, что не достойны тебя. Это вот как Петя деревенский у толчка уличного в интернет прорывается с трудом и пишет под фото голливудской актрисы: «Сиськи стремные».

Я усмехаюсь.

– Что ж ты драться тогда полез, господин психолог?

– А это мое дело. Полез тогда и полезу снова. Я, может, недалеко ушел от этого Пети.

– Всем рты не закроешь.

Сажусь ровно и натыкаюсь на его прямой взгляд. Хочу положить руки на плечи. Паша подается вперед, я демонстративно отклоняюсь. Одна его ладонь на капоте. Касается моей ноги. Я хочу его сильно даже сейчас, вот в этих обстоятельствах. Но слово, которое дала себе, держу: Адомайтис до меня не дотронется.

– Ты мне не безразлична. Никто в моем присутствии тебя безнаказанно оскорблять не будет. А за глаза что говорят… поверь, мне похер.

– Все фоточки-то рассмотрел? – мстительно провоцирую я. – Понравились?

– Нет.

– Почему? Неужели не хороша? – игриво улыбаюсь.

– Теперь ты перестань.

– Я еще не начинала даже.

– Ладно, кусайся. Я переживу это. Можешь даже пощечину влепить мне. Плевать.

Фыркаю.

Обнаглевший Павел вдруг тянется целоваться, я резко отстраняюсь. Он замирает, осекшись, в десяти сантиметрах от моих губ. Свои облизывает. Я забираю у него сигарету и вновь затягиваюсь. Интересно, это считается за поцелуй? Слюнявить фильтр по очереди. Если бы я была его Лидой, то психовала бы невообразимо!

Отклоняю голову, чувствуя, как он смотрит на мою шею.

Экстрим, наверное, это совсем не про нас с Пашей. Училка и врач, смешно. Куда уж банальнее? Но сейчас перед глазами картинки такие: кажется, что могло получиться очень чувственно и горячо. Павел будто тоже их видит.

– Хороша, – говорит. – Слишком. Я тебя хочу. Постоянно. Навязчивость этих мыслей иногда раздражает.

– Все же ты напросишься на пощечину.

– Плевать. Очень тебя хочу.

Я усмехаюсь. Достаю еще один гвоздь искренности и впечатываю его с размаху:

– После случившегося у меня больше двух лет никого не было. Сторонилась мужчин, робела перед вот такими разговорами. – Самой себе не верю, что курю при Павле. – Мне сложно довериться.

Паша тянется ближе к шее, но губами не касается. Я чувствую его дыхание, оно нежит и будоражит одновременно.