Дорога на две улицы

Ну а если бы зеркальная ситуация? Ну наоборот, с твоей дочерью? С Лелькой, например? Вот привела Ольга, прости, инвалида. И ты, женщина и мать, понимаешь – как муж он, мягко говоря… И что бы тогда? Ты не встала бы на дыбы? Зачем тебе, Леля, мужчина, мягко говоря, не очень полноценный? Так что радуйся, что у девки этой родителей нет, что сирота. А дети – так, может, это и хорошо? Мужиком себя ощутит, кормильцем. Да и душа у него светлая – полюбит их еще так… Пуще родного отца. Ведь свои-то вряд ли будут. А корысти в ее действиях я не вижу! Какая тут корысть – за инвалидом ухаживать!

– Тебе не понять мою боль, – сухо бросила Елена. – У тебя сын здоров!

Эля расхохоталась от души:

– Нашла чему позавидовать! Мой Эдик – законченный идиот. Даром, что здоров! Голова-то пустая! Весь в бабулю-воспитательницу. А насчет боли, – Эля тяжело вздохнула, – ты права. Только у каждого она своя. И каждому кажется, что его яма черней и глубже.

И опять покой исчез, испарился, как утренний туман. Растаял. Снова бессонные ночи, снова тревога и слезы. Как она по нему скучала! Заходила в его комнату, садилась на кровать, брала в руки его рубашку и плакала, плакала.

Как-то зашла Ольга. Увидела и раскричалась:

– Как по покойнику, ей-богу! Хватит, мам!

Она и сама удивлялась – сколько было горя, сколько! Все перенесла, выстояла. А тут… Сломалась. Согнулась пополам. Ни на что ни сил, ни желаний.

Борис сказал как отрезал:

– Оставь их в покое! Хватит! Делом лучше займись! – И добавил, что больше ничего не хочет обсуждать.

– А ты классическая свекровь, мам! Вот уж от кого я этого не ожидала!

– Дура – вот кто ты есть! – И тоже, покачав головой, добавляла: – Вот от кого не ожидала…

А мать, у которой она искала поддержки или хотя бы сочувствия, и вовсе отличилась:

– Ну вот, хорошо. Пристроила.

«Совсем спятила», – возмущенно думала Елена, торопясь на вокзал.

Опять никто не понял и не поддержал! Получается, опять все предали – как всегда. И опять она одна.

Думала ли она про Ирку? Конечно, думала. Правда, не так часто, как раньше. Даже лицо ее представляла уже расплывчато, смутно. А детские фотографии брать в руки боялась. Но знала – материнское сердце, – что у нее все в порядке. По ее, Иркиным, понятиям и меркам. Здорова, одета, обута, не голодает.

И вины своей не находила. Все в семье было детям, все для детей. С одной грядки – все трое.

– Лучше бы она умерла, – сказал тогда он. – Один бы раз отрыдали.