Чужая дочь

Чтобы спровадила всех подальше, в том числе какую-то там женщину, чтобы он мог уехать домой, поздравить Лильку с днем рождения, глотнуть винца, принять душ, а потом посидеть за накрытым столом с семьей и друзьями…

«Только на один вечер выдайте цербершу, ну пожалуйста, – попросил Говоров неизвестно кого. – А завтра пусть снова в приемную возвращается человеколюбивая и всем сочувствующая Руфина!»

Эх…

Можно, конечно, и самому рявкнуть: мол, утром, пусть приходит завтра утром! Но неохота разочаровывать преданную и верную Руфину, которая видит в своем начальнике сущий идеал.

Обременительно это – быть идеалом…

А куда денешься?!

– Приму, приму, – покорно вздохнул Говоров, снова потихонечку взмолившись невесть кому, чтобы дело у этой женщины было какое-нибудь простенькое и легко решаемое.

Ну где она там?

Говоров поднял глаза.

В дверях стояла Тася.

Мгновение они молча смотрели друг на друга, потом Говоров недоверчиво выкрикнул:

– Таська!

Этим криком у нее будто ноги подрубили – неловко плюхнулась на стул, стоящий у двери.

Говорова тоже не держали ноги – упал перед ней на колени, схватил за руки:

– Тася! Ты! Жива!

Она вдруг побелела, закинула голову, начала сползать со стула.

Говорову показалось, что Тася умирает, что он опять потеряет ее, только что найдя!

– Руфина Степановна! – заорал что было сил.

Секретарь влетела в кабинет. Глаза круглые – и от страха, и от любопытства.

– Руфина Степановна, что-нибудь… – взмолился Говоров, ничего не соображая от волнения и растерянности.

В общем-то, его секретарю тоже никогда еще не приходилось приводить в чувство женщин, теряющих сознание в кабинете ответственного руководителя.

– Может быть, нашатырь? – пролепетала Руфина испуганно.

– Да! – вскричал Говоров.

И, пока Руфина Степановна бегала за нашатырем, нетерпеливо бормотал:

– Тасенька… сейчас…

Ощупывал ее, оглядывал, с болью замечая, какая худая она, изможденная, как плохо одета: какой у нее нелепый, громоздкий, словно с чужого плеча, пиджак, какое застиранное платьишко, штопаные выцветшие чулки, стоптанные баретки…

Как тяжело Тася жила! Скудно… Но – жила! Вот что главное! И жива, и будет жить. Теперь он ее никуда от себя не отпустит!

Примчалась Руфина Степановна с нашатырем.

Тася от едкого запаха вскинулась, рванулась было куда-то, но Говоров подхватил ее на руки:

– Тише, тише!

Она была еще словно в полусознании, не понимала, что происходит, только таращилась на него недоверчивыми изумленными глазищами.