Два дня

А затем… затем я вдруг различил звук пронзительной боли. Я не узнал его тогда и могу услышать только сейчас, в отдаленной перспективе памяти. Но это был именно такой звук – с такой болью, какой я никогда прежде не знал. Болью, выворачивавшей душу, которую, как мне казалось, и так уже всю вывернуло наружу от муки. И эта боль явилась мне в облике юной бредущей девушки – сначала показавшейся мне неясной серой фигуркой, сотканной из дымки и вынырнувшей из дымки. И только потом, когда она приблизилась по дорожке к моей скамейке, я разглядел ее босые ноги, обнаженные руки, тонкие колечки проволоки, свисавшие с каждого уха и колыхавшиеся при каждом ее движении. Услышал музыку ее шагов и подумал о ее нежных ушках – как они могли выносить такой жуткий шум, глухую, тяжелую барабанную дробь и визгливо-кричащий вокал? Шаг за шагом девушка сокращала дистанцию, разделявшую нас. Но не замечала меня. Я был черным невидимым угольком на скамейке пустого парка. Она наверняка пробегала мимо этой скамьи сотни раз раньше; и скамейка всегда пустовала. Потому она и теперь полагала, что вокруг никого больше нет. Она уже была совсем близко от меня, когда я заметил в ней осознание. Открыв в изумлении ротик, девушка резко остановилась, а потом отпрянула в сторону, споткнулась на краю дорожки, подвернула лодыжку и упала, слишком потрясенная, чтобы вымолвить даже слово. Свернувшись калачиком, она молча глядела на меня.

Я поднял обе руки: «Смотри – я стою и не двигаюсь».

Она вцепилась пальчиками в маленькую сумочку, висевшую на поясе вокруг талии: «У меня есть газовый баллончик!»

«Он тебе не потребуется. Клянусь. Я не сдвинусь ни на дюйм». Наверное, я прикусил губу, потому что вдруг ощутил во рту привкус крови и виски. И этот привкус и охладил, и одурманил меня.

– Господи! – воскликнул Демарко. – Неужели кому-то это покажется забавным?

Под первой сценой Хьюстон написал: «Не отдает ли набоковщиной? Может, лучше выбрать стиль похожий, но более современный и менее осмысленный – а-ля Буковски?»

Демарко достал блокнот и сделал пометку на первой странице: «Кто такой Буковски?»

Новая запись Хьюстона была датирована следующим днем."

"В ее глазах беззащитность, которая меня обезоруживает. И в этой ее беззащитности больше невинности, чем первородной наготы. Я представляю, как она лежит рядом со мной, позволяет мне делать разные темные вещи, удовлетворять все низменные, похотливые желания, которые я могу себе вообразить. И даже тогда ее глаза сияют чистотой непорочности.